Филипп постепенно стал спускаться с облаков, в которые вознесся, говоря о своем понимании счастья. Сейчас он говорил об иных свойствах человеческой души.

— Нас либо чрезмерно хвалят, либо о нас не говорят вообще. Как о мертвых, хотя полностью это известное высказывание звучит так: «О мертвых либо говорят хорошо, либо не говорят ничего, кроме правды». Правда же в том, что в нашу раскрутку вмешалась компания, поэтому и не слышно никакой критики. Мне на глаза не попадаются даже эти двусмысленные статейки с религиозными колкостями. О каком прогрессе может идти речь, если не будет критики? Артисты пусть принимают ее или не принимают — это их дело, но быть-то она должна!

— Не думаю, что ты мог об этом не знать, — решил высказать свою точку зрения по этому вопросу Марк Эго, — но в театральной среде не принято открыто критиковать.

— Так меня и закрыто ведь не критикуют! — возразил Филипп. Потом разве я говорю о критике именно в театральной среде? Меня интересует мнение людей… — Филипп вдруг запнулся.

— Серьезно? — Марк Эго ухватился за вторую соломинку. — Тебя интересует мнение тех, кто никогда не сможет понять, что такое счастье? Мнение именитых критиков ты уже слышал. Мнение друзей также не является для тебя секретом. Ты знаешь мотивы своих продюсеров, и ты видишь, как реагирует на твою работу зритель. Чего тебе еще надо?

Филипп задумался. Почувствовав, что эта беседа его утомила, он понизил голос и неторопливо выговорил ответ, который можно было и не озвучивать.

— Наверное, мне хочется сломать эту систему, в которой у каждого режиссера есть свой критик; систему, в которой не принято говорить то, что думаешь, даже когда это так очевидно; систему, в которой наличие этикетки играет бо́льшую роль, чем качества тех, на кого они нацеплены; систему, в которой даже зритель особенно и не нужен.

Филипп тяжело дышал, время от времени пытаясь сделать глубокий вдох, только это у него никак не получалось. Марк Эго встал, подошел к нему и похлопал его по плечу.

— Мой дорогой Дон Кихот, безнадежный романтик и рыцарь своих идеалов. Увы, не всем дано увидеть то, что видишь ты. Иначе жизнь была бы такой легкой, такой понятной. Не сердись на людей за то, что не можешь достучаться до них, и не переживай там, где это особо и не нужно. Люди — не плохие. Они так поступают не со зла. Они просто не знают, в каком направлении им идти. Если они сейчас смотрят на тебя, то ты просто иди своей дорогой, и не оборачивайся. Кто знает, может быть в какой-то момент тебе придется обернуться, и ты увидишь за собой кого-то, кто все это время будет идти за тобой. А может быть тебе повезет и их будет двое. Или трое. Десять… Или больше. Цветок в поле не думает о том, заметят ли его люди, оценят ли его красоту, скажут ли другим о том, что день их стал чудесным, а они — счастливыми в тот момент, когда они увидели его. Скорее всего, полевые цветы в подавляющем большинстве так и увядают неоцененными, но их это никогда не сделает менее прекрасными.