Керз отступил на шаг. Босые ноги спокойно ступали по ледяному полу. Почесав окровавленной рукой подбородок, он окинул свое творение критическим взглядом.

— Лицо никак не получается… — разочарованно протянул скульптор.

Он его прекрасно помнил. В конце концов, примархи, даже безнадежно помешанные, ничего не забывают. Но при попытке сконцентрироваться черты лица расплывались и ускользали, как кровь, стекающая сквозь решетку слива. Керз раздраженно ходил из стороны в сторону, время от времени останавливаясь и разглядывая фигуру с разных сторон.

Единственное высокое окно не позволяло звездному свету пробиться внутрь, в огромное помещение на вершине башни. Из-за разреженного воздуха и тусклого солнца поверхность Тсагуальсы была слишком слабо освещена для большинства глаз, но Керз звезды казались слишком яркими, и потому огромный витраж из бронестекла специально затемнили, чтобы избавить его от раздражающего блеска. Даже сам примарх не мог сказать, что за сюжет красовался на черном стекле. Оно и к лучшему — такие сцены, как на этом витраже, до конца жизни всплывают в памяти перед сном, и самый прочный разум дает от них трещину.

Любой, попавший в покои примарха, решил бы, что оказался в кошмарной темнице, пропахшей смертью. Неспособный видеть, он все равно почувствовал бы присутствие Керза — темного сгустка в сердце тьмы.

В этой комнате раньше были смертные, но они уже больше ничего не боялись.

Камни стен скреплял раствор, замешанный на человеческих костях, вырванных из еще живых пленников. Пол покрывала чугунная плитка с остро наточенными краями, залитая замерзшей кровью. Повсюду были разбросаны руки, ноги, туловища, головы, мозги, сердца, внутренности и экскременты двух десятков убитых смертных. Кое-где Керз свалил останки в кучи без какой-либо логики. Все это послужило материалом для его произведения. На торчащих из стен крючьях висели мертвые тела с рваными ранами там, где полагалось быть лицам.

Единственным чистым местом во всем помещении оставалось пространство вокруг железной стойки в форме крыльев летучей мыши, на которой лежала толстая книга в переплете из человеческой кожи.

— Что же делать? Что же делать?

Конрад постучал черным ногтем по подбородку, вздохнул и снова принялся за работу. В течение часа он разрывал и раздирал плоть, накладывал стежки. Иногда, чтобы добиться необходимой мягкости, окровавленное мясо приходилось разжевывать, прежде чем поместить на статую. Время от времени он разговаривал сам с собой, собирая с пола жуткие материалы, и каждый свистящий звук, коих в нострамском языке насчитывалось немало, разносился среди каменных стен и груд костей, словно шелест чешуи ядовитой змеи. Каждый раз, когда безумный примарх отрывал очередной шмат плоти от расчлененного трупа, слышался резкий треск, отдававшийся гулким эхом. Сам Керз хрипло дышал. Таким звукам и подобало наполнять покои примарха — логово хищного зверя, убежище больного льва, готового вот-вот погибнуть, но от этого еще более опасного. Смертельно опасного.