…На кухне была своя война. Робертино кричал, ругался и обещал выбить дурь из официантов, которые не успевают забирать заказы.

— Idioti!!! Уже целая минута! Сколько можно ждать?! О, Madonna!!!

«Мадонна»… — помниться, услышала в первый раз Веро и с восторгом подумала: «Как красиво. Молится, наверное».

Оказалось, матерится.

Робертино недаром был шеф-поваром — он мог один талантливо приготовить и отдать двадцать разных паст одновременно. А еще он был как непроспавшийся медведь после зимней спячки — одним ударом открывал жестяные банки, гнул сковородки и мог убить сотейником. И хотя у него под кителем билось благородное (Веро в это свято верила), почти рыцарское сердце, он уже обычно с утра был так крепко не в духе, что, услышав его голос, Веро срывалась с места и, не дослушав заказ посетителей, мчалась как бешеная лошадь на кухню. На одном дыхании, перепрыгивая через ступеньки, здравый смысл и других официантов. К финишу, как правило, приходила первой, чем иногда заслуживала скупую похвалу шеф-повара.

— А?! Что?! Пасту отнести?! — заплеталась Веро в словах, держась одной рукой за бок, а другой стараясь нащупать опору. Дыхание уже восстанавливалось, но в глазах еще было темно. — Так кричал… Думала, уже никому не спастись.

— Осторожнее, — с досадой бросал помощник шеф-повара Томми, торопливо раскатывая тесто для пиццы, — ты так себе шею сломаешь. И почему опять ты, Веро?! Кроме тебя еще кто-нибудь работает?!

Веро обожала Томми. Он был для нее самой важной птицей ресторана. Он был настоящим пеликаном, птицей-другом, птицей-мозгом, и это проявлялось во всем — в оперении, в телосложении и, что самое ценное, в нравственном отношении. Он был очень добр, подкармливал Веро пармезаном, отказался учить ее курить, а когда все особенно ныли, научил посылать Принчипессу таким шикарным итальянским жестом, что Веро, обрадовавшись, еще долго тренировалась и однажды, показывая всем, как научилась, выкинула руку перед носом изумленного Удава, который открыл дверь на кухню, дабы объявить, что он теперь управляющий, и в неконтролируемом запале послала его так красноречиво, что все вокруг обмерли…

В умственном отношении Томми тоже превосходил своих сородичей. Когда Веро с ним познакомилась, он, как истинный итальянец, мог произнести без акцента только слово «лазанья», и то только во время обеда.

— Давай я тебя русскому научу, а ты меня итальянскому, — предложила как-то Веро и была снисходительна. — Я, конечно, тебе фору дам, ты не бойся. Итальянский — что там учить… Ха! Это не наши семь падежей… С понедельника начнем, да?