Тут Бвадрес весьма пространно и гораздо живее обычного (возможно, он чувствовал, что должен чем-то восполнить отсутствие своего служки-скальда) описал житие и, главное, муки и смерть Иссека Кувшинного, так что среди слушателей не осталось ни одного человека, у кого не встал бы перед глазами образ Иссека на дыбе (вернее, на нескольких дыбах по очереди) и не сжалось бы сердце при мысли о страданиях бога.

Женщины и сильные мужчины плакали без всякого смущения, нищие и судомойки выли в голос, философы затыкали уши.

Стенания Бвадреса достигли душераздирающего апогея:

– И даже когда, о Иссек, твое бесценное тело оказалось на восьмой дыбе, когда ты переломанными руками превратил шейный обруч своего мучителя в изображение кувшина невиданной красоты, ты думал лишь о нас, о святое дитя. Ты думал лишь о том, чтобы сделать прекрасной жизнь даже самых страдающих и обезображенных из нас, твоих ничтожных рабов.

И тут Пульг, сделав несколько неверных шагов вперед и ведя за собой Грилли, опустился коленями на грязные булыжники. Его серебристо-черный полосатый капюшон откинулся на спину, украшенная самоцветами черная маска упала с лица, и все увидели, что оно залито непритворными слезами.

– Отрекаюсь от всех иных богов, – выдавил главный вымогатель между всхлипами. – Отныне я буду служить лишь кротчайшему Иссеку Кувшинному.

Остролицый Грилли, извиваясь изо всех сил, чтобы не запачкаться о грязную мостовую, смотрел на своего хозяина как на полоумного, однако высвободить свою руку из пальцев Пульга все еще не решался.

Действия Пульга не привлекли особого внимания – в этот миг обращенных можно было брать по смердуку за дюжину, – однако Мышелов все видел, тем более что Пульг теперь оказался совсем рядом с ним, и Мышелов мог без труда погладить его по лысине. Человечек в сером испытывал известное удовлетворение, вернее, облегчение: если Пульг уже какое-то время был тайным поклонником Иссека, то все его причуды можно было легко объяснить. И одновременно Мышелова пронизало какое-то чувство, похожее на жалость. Взглянув вниз, Мышелов обнаружил, что сжимает в левой руке золотую безделушку, украденную у Фафхрда. Его так и подмывало тихонько положить ее в ладонь Пульгу. «Как было бы уместно, трогательно, хорошо, – думал он, – если бы в миг, когда его захлестнул поток религиозных чувств, Пульг получил бы столь прекрасное напоминание о выбранном им боге». Но золото есть золото, а черный одномачтовик требует такого же ухода, как и судно любого другого цвета, и Мышелов подавил искушение.

Бвадрес широко распростер руки и продолжал: