– Тогда почему ты больше не целуешь улиток?

– Это не слишком приятное занятие. К тому же у меня, человека, лишенного варварских предрассудков, на крайний случай есть Хлоя.

– Как же! Ты не бросаешь ее просто из гордости. Знаю я тебя. Уже неделю ты ни о ком, кроме Ахуры, не думаешь.

– Штучка хорошенькая, но не в моем вкусе, – ледяным тоном ответил Мышелов. – А вот тебе она, похоже, и впрямь вскружила голову. Как бы то ни было, тебе следует попробовать мое лекарство. Свиньи со всего мира с визгом побегут за тобой, вот увидишь.

Между тем Фафхрд дошел до того, что, держась на почтительном расстоянии от очередной свиньи, созданной его неутоленной страстью, предложил ей лохань помоев в надежде добиться чего-либо добротой. Но в результате ему опять пришлось признать свое поражение и сунуть несколько серебряных афинских дидрахм с изображением совы устроившей истерику скифской девице, у которой расстроился желудок. Оказавшийся поблизости безмозглый, но любопытный молодой греческий философ заявил Фафхрду, что важна лишь душа, или сущность, любимого человека, а его внешность не играет ни малейшей роли.

– Ты принадлежишь к сократической школе? – нежно осведомился Фафхрд.

Грек кивнул.

– Сократ ведь был философом, способным не моргнув глазом выпить неограниченное количество вина?

Снова последовал быстрый кивок.

– И это потому, что его рациональная сущность главенствовала над животной?

– А ты человек образованный, – ответил грек с уважительным, но таким же быстрым кивком.

– Погоди. Считаешь ли ты себя истинным последователем своего учителя?

На сей раз быстрая реакция грека сослужила ему недобрую службу. Он кивнул, а через двое суток друзья вынесли его из погребка, где он, словно какой-то удивительный младенец, лежал, свернувшись клубочком, в разбитом винном бочонке. Он не мог протрезветь несколько дней, и за это время успела образоваться небольшая секта, поклонявшаяся ему как воплощению Диониса. Однако она так же быстро и распалась, когда грек частично протрезвел и выступил со своим первым пророчеством о пагубном влиянии пьянства.

На следующее утро после обожествления опрометчивого философа Фафхрд проснулся с первыми лучами жаркого солнца, скользнувшими по плоской крыше, где они с Мышеловом решили переночевать. Лежа молча и недвижно, подавляя желание слабым голосом попросить кого-нибудь купить мешочек снега у ливанцев в белых бурнусах (солнце над ними щурилось даже в этот ранний час), чтобы охладить гудящую голову, северянин приоткрыл один глаз и увидел то, что в своей мудрости и предполагал увидеть: Мышелова, сидящего на корточках и устремившего взгляд на море.