Любви в том, что я видел, было мало. А вот война шла, она и не прекращалась никогда, как бы там политики не скалились друг другу в телевизоре, пожимая руки и подписывая дорогими ручками разные смешные документы на хорошей бумаге в непременных кожаных папках.

  Резали противника подводные бойцы, травили шпионы, отстреливали ликвидаторы. Сражались советники карманных армий разных бантустанов: один за нас, другие против. Партизаны, повстанцы, герильеро и моджахеды. Большая игра же, как иначе, её никто не остановит. А допустишь слабость - съедят.

  Мне стало тошно от запаха и мыслей, а вот Горбунов спокойно набирал что-то на клавиатуре пульта. Картинка за нами изменилась, мелькание перешло - я даже обернулся на мгновение - в равномерное биение расходящихся концентрических окружностей спокойного серо-голубого света.

  - Ну да, - не отрываясь от пульта, кивнул Горбунов. - Другая программа. Типа экспресс-тестирования. Я хочу кого-нибудь из этих в операторы перевести. Если получится, конечно. У оранжевых и красного есть шансы.

  - Иван Иванович... А вам их жалко? Вот чисто по-человечески?

  - Да нет, привык. Ты, Кирилл, много внимания на людей обращаешь. Слишком, я так скажу, до хрена. А не мы самое важное: через сто лет ни про кого никто и не вспомнит, черви сожрут. А Родина останется, и дела для её пользы - тоже.

  Такой вот патриотизм... Я отвернулся в сторону от стола, наклонился. Меня стошнило на пол, но здесь, в зале, и так стояла такая вонь, что ничего не изменилось. Лишь бы не наступить потом, когда уходить будем.