Но я всего этого, конечно, не знал.

  Спорили о моём возвращении полночи, а вот попрощались утром с Нани плохо. Не то, чтобы срываясь в крик или скандалы, хотя горячая кровь любимой явно кипела. Просто очень и очень холодно, как едва знакомые, чужие люди. Говоря мало и совсем ненужные слова.

  В самый последний момент, когда я уже выводил из самодельного гаража Михин "уазик" - вчера всё-таки закатил внутрь, чтобы не привлекать внимание, Нани вышла в сад и подошла ко мне. Прижалась на секунду, не задерживая и даже не отвлекая, сказала что-то грустное по-грузински, и сразу отпрянула.

  Я думал - уйдёт, но нет: перекрестила меня, стоя рядом.

  - Ты - мужчина, ты всё равно будешь уходить и возвращаться. На охоту, на войну, так положено. Мне дед про это говорил ещё в детстве, а я смотрела на отца и не верила. Думала, все сонные, все об одних деньгах думают.

  Двигатель старого советского проходимца нещадно дымил из выхлопной трубы, как Миха только ТО проходит на таком рыдване... Я стоял и слушал. Согласный и не согласный с ней, разрываясь от желания плюнуть на всё, сесть с Нани в "крузер" и уехать куда подальше, и необходимости вернуться в Центр. Я только сейчас понял это колючее выражение - жёсткая необходимость. Когда страшно. Когда не хочется, но обязан. Себе, Нани, стране, той девочке в телогрейке, которую - её или меня? - повесили в пространстве ментакля.

  Призраки казнили призрака, но изменили мою жизнь и меня самого.