Очень скоро я стал задыхаться: рубаха на боку промокла, открылась незажившая рана, ногу сводило от боли, и ясно становилось, что крепких и здоровых дружинников мне не одолеть. На Рудо набросили ремни: одним стянули пасть, другой надели на шею, третьим оплели лапы. Моё сердце чуть не остановилось от жалости: таким я ещё ни разу не видел своего пса.

– Пса пустите! Его-то за что? – выкрикнул я и сплюнул на землю кровь. В драке мне выбили дальний зуб.

Один из дружинников заломил мне руки за спину и с силой пихнул в поясницу.

– Ты не болтай, не в том положении, – хмыкнул мне на ухо мой пленитель. – Что нам велено, то и делаем.

Мне связали руки, сняли и мешок, и всё оружие. Как я ни рычал и не скалился окровавленными зубами, всё равно меня не держали за сильного соперника, насмехались только, видя, что я ранен и беспомощен.

Нас повели по улице, окружив со всех сторон. Так водили преступников: сперва в острог, до княжеского суда, а там – на плаху или домой, как совет решит. Мне не суждено было уйти живым, да и отпускать меня было некуда.

Со всех концов сбежался люд. Бабы рисовали на себе круги и причитали, не интересуясь, впрочем, в чём преступник повинен и повинен ли. Мальчишки – те же самые, которые могли бы кричать: «Сокол, сокол», стояли с горстями мелких камушков в чумазых руках и злорадно потешались. Первый пущенный камень угодил в Рудо. Я дёрнулся, готовый оттаскать за уши наглецов, но конвойный ткнул меня рукоятью ножа прямо в открывшуюся рану на плече.

Мы прошли через половину Черени. Несмотря на угрозы дружины, в нас всё равно летели и камни, и гнилая картофельная шелуха, и куски лошадиного помёта. Я ослаб, мне хотелось пить, и я даже не заметил, в какой момент сменился ведущий меня дружинник и когда мы успели свернуть к окраине.

– А того ли ведём? – спросил вдруг тот, что держал меня и подгонял тычками. – Слишком легко дался.

– Рыжий, дикий, с монфом, – отозвался дружинник с густой, коротко подстриженной бородой. – Не так ли князь описывал?

– Что, пожалел? Отпустить хочешь? – хохотнул тот, что шёл от меня справа.

Мы завернули в подворотню позади мыльной слободы. Тут стоял влажный, душный воздух, пахнущий щёлоком и размокшей листвой веников. Я понятия не имел, как мы попадём отсюда в острог, и даже подумалось, что Страстогор приказал не вести меня на суд, а бесславно прирезать в тёмном углу.

Я ощутил, как руки, державшие меня, разжались. Дружинник нечеловечески быстро заколол сначала бородатого, потом ещё двоих, да так, что оставшиеся трое даже не поняли, что происходит. Меньше чем за полминуты все дружинники, кроме одного, лежали мёртвые, и их кровь растекалась по доскам настила.