Дёрнувшись, я приготовился обороняться, но вспомнил, что оружия у меня нет, а руки по-прежнему связаны. Дружинник-убийца повернулся ко мне, и я обомлел.

Его лицо из бледного делалось зеленоватым, а из русых волос показались тонкие рога. Глаза решительно блеснули, и он перерезал сначала мои путы, а затем освободил Рудо.

– Ольшайка, ты? – выдавил я.

– Узнал, ты посмотри-ка.

Он снял с тела бородача мой кинжал, лук и колчан, мешок со скарбом, в кармане нашёл ножи и звёзды и вернул мне. Я принял свои вещи с немой благодарностью.

– Как нашёл? Откуда узнал? Да что ж это такое, Ольшайка?

Я обнял Рудо, спрятал лицо в мех, грязный от сора, которым в нас кидали. Обнимать лесового мне показалось неловким.

– Отец прознал, что князь на тебя зол. Лешачата Гранадуба сказали, что видели тебя, что в Черень шёл. А дальше несложно было. Что, хорошо я дружинником прикинулся?

На моих глазах Ольшайка принял облик совсем уж непотребный: весь покрылся мхом и мелкими серыми грибами, а потом снова стал ухмыляющимся юношей, похожим на простого человека. Я устало хмыкнул.

– Хорошо, хорошо. Благодарю тебя, Ольшайка. Чем расплачусь за жизнь? Нет ведь такой цены, что мог бы тебе достойно уплатить.

– Расплатишься, когда время придёт. Отец придумает. Может, заставит тебя до весны слушать его воспоминания. Или ещё что поскучнее выдумает.

– Если в воспоминаниях будут отдавшиеся ему крестьянские дочки – я готов слушать.

Мы засмеялись – отрывисто и невесело, скорее, снимая напряжение, чем выражая радость. Ольшайка снова принял облик молодого дружинника и положил руку мне на плечо.

– Надо вывести тебя из города. Без меня живым точно не уйдёшь.

Я кивнул.

Наверное, Ольшайка применил какие-то чары, и прохожие видели вместо нас тени или колышущиеся кусты, как видят в лесах, если нечистецы не желают открываться. Я сжимал в руках ножи и постоянно озирался, но никто на нас даже не смотрел.

У ворот стражи глянули с подозрением, но то ли наряд Ольшайки их успокоил, то ли они тоже увидели лишь мелькнувшую тень. Мне не верилось, что нам удалось так легко выйти из города.

– Ступай в лес, – посоветовал Ольшайка, когда стена Черени осталась позади. – Гранадубовы лешачата предупреждены, позаботятся о вас с псом. Ты куда податься думаешь, Кречет?

А я никуда не думал. Меня так ошеломили рощи и леса вокруг Черени, так отозвались в сердце, что я просто стоял и смотрел, как живые и могучие деревья дышат, шумят и шепчутся, нежно поглаживая друг друга ветками. Я и не чаял когда-либо вновь оказаться в лесах, на свободе. Почти смирился уже, что просижу в сыром остроге, а потом – сразу на казнь. Леса показались мне более живыми, чем я сам. И удивительно становилось: сам я успел дважды умереть, разбиться на черепки – умер сокол после отречения княжьего, умер совсем недавно, поняв, что тот, кем дорожил, предал и лишил всего, а лес стоял такой же, как всегда. Я замер, совсем пустой, как ореховая скорлупка, лёгкий, прозрачный, ничего не чувствующий, кроме боли и растерянности, а лес вокруг шумел и качался, такой же, как сотни лет до этого дня и каким будет ещё очень долго.