— Это не история! — заявила Глазена Гуш.

— Я еще только начала, дитя мое…

— Как по мне, так больше похоже на конец, и не называй меня «дитя» — я уже не ребенок!

Она бросила взгляд на Красавчика, будто ища подтверждения, но тот лишь хмуро смотрел на Пурси Лоскуток, словно пытаясь что-то понять.

Пурси Лоскуток продолжила свой рассказ, но ее устремленный в костер взгляд стал теперь безрадостным.

— В жизни человека случаются странствия, для которых не требуется совершать ни единого шага — никаких тебе путешествий в чужие края. Бывают странствия, в которых не встретишь никаких чудовищ, кроме теней в спальне или отражения в зеркале. Нет никаких отважных спутников, которые могли бы тебя защитить, и ты проделываешь свой путь в одиночестве. Да, героиню моей истории многие любили. Ее желали все, кто видел ее красоту, но сама она никакой красоты в себе не видела и не питала ни малейшей любви к той женщине, которой она была на самом деле. Может ли мякоть плода восхищаться красотой его кожицы? Способна ли она вообще познать эту красоту?

— У плодов нет глаз, — изрекла Глазена Гуш, закатив собственные глаза. — Глупости все это. Что это за странствие такое, если не преодолеваешь горные перевалы и опасные реки, не сражаешься с чудовищами, демонами, волками и летучими мышами? И у героя обязательно должны быть друзья, которые сражаются вместе с ним и все такое прочее, и его друзья попадают во всякие неприятности, от которых герою приходится их спасать. Все это знают.

— Глазена Гуш, — вмешался Апто Канавалиан (который уже закончил вытаскивать из затылка шипы кактуса), — не будешь ли ты так любезна заткнуть эту бесполезную дыру на своей физиономии? Пурси Лоскуток, прошу вас, продолжайте.

Пока Глазена, разинув рот, таращилась и моргала, будто зажатая в тиски сова, Стек Маринд, похоже, подбросил в костер еще дров, и мне пришло в голову, что если этот невозмутимый мрачный охотник в самом деле занялся заготовкой топлива, то все не столь уж плохо, хотя рано или поздно от него наверняка потребуются более великие свершения. По крайней мере, стоило на это надеяться.

— Однажды она встанет на балконе над каналом, по которому плавают ладьи, перевозя людей и товары, и вокруг нее в теплом воздухе соберутся порхающие бабочки… — Пурси внезапно запнулась и несколько раз глубоко вздохнула. — И хотя все, кто по случайности поднял глаза, все, на кого упал ее взгляд, видели в ней прекрасную девушку, желанную для любого, истинное творение искусства, в душе ее шла война, полная боли и страданий, смерти под ударами невидимого врага, выбивавшая почву из-под ног любых аргументов, любых непоколебимых заверений. Темный воздух был полон криков и рыданий, и ни один горизонт не предвещал рассвета, ибо ночь была бесконечна, а война не знала передышки. Если спросить ее, она бы ответила, что кровью можно истекать всю долгую жизнь. Бледность можно скрыть румянами, придать здоровый оттенок посеревшим щекам, но глаза не спрячешь. Именно в них, если взглянуть пристальнее, можно увидеть туннели, ведущие на поле боя, где нет света и не найти ни красоты, ни любви.