Пламя пожирало дрова, кашляя дымом. Все молчали. Зеркало, хоть и мутное, оставалось зеркалом.

— Скажи эта женщина хоть слово, — пробормотал кто-то (уж не я ли сам?), — и тысяча героев ринулась бы ей на помощь. Нашлась бы тысяча путей любви, чтобы вывести ее оттуда.

— Та, кто не может полюбить себя, не способна подарить и ответную любовь, — возразила Пурси. — Так было и с этой женщиной. Но в душе она знала, что война рано или поздно закончится. То, что пожирает изнури, вскоре прорвется наружу, и дар красоты исчезнет, сменившись увяданием. Отчаяние бедняжки росло. Что ей делать? Каким путем пойти? — Взгляд Пурси невольно упал на кружку, которую она держала в руках. — Естественно, можно было выбрать сладостное забвение, любые способы бегства, какие предлагают вино, дым и прочее, но все это не более чем путь к полному упадку — хотя и достаточно приятный, стоит лишь привыкнуть к вони. И вскоре тело начинает отказывать. Возникают слабость, недомогание, головная боль, некоторая апатия. Смерть зовет, и одного этого достаточно, чтобы понять, что душа твоя мертва.

— Моя госпожа, — вмешался Тульгорд Виз, — ваша история требует рыцаря, поклявшегося служить добру. Прекрасная дама в великой беде…

— Двух рыцарей! — воскликнул Арпо Снисход, хотя и с несколько, скажем так, наигранной страстью.

— В этой истории есть место только для одного рыцаря, — проворчал Тульгорд. — Второй рыцарь — это уже второй рыцарь.

— Но рыцарей вполне может быть и двое! Кто сказал, что нет?

— Я так сказал. Впрочем, ладно, так и быть: могу позволить и двух рыцарей. Один, настоящий, — я. А второй — ты.

Арпо Снисход побагровел, будто наглотавшись огня:

— Это не я второй рыцарь, а ты!

— Вот разрублю тебя надвое, — хмыкнул Тульгорд, — и сам будешь двумя рыцарями.

— Если разрубишь меня надвое, не будешь даже знать, куда повернуться!

Молчание бывает разным на вкус, и то, которое наступило в тот момент, явно отдавало замешательством, как часто случается после некоторых заявлений, внешне лишенных смысла, но тем не менее обладающих своеобразной логикой. Последовала короткая пауза, сопровождавшаяся хмурыми гримасами и удивленными взглядами.

— Она поверила, — продолжала Пурси Лоскуток, — что боги зажигают искру в любой душе, в самом сердце смертного духа, —искру, которая, возможно, горит вечно или с более пристрастной точки зрения гаснет, как только тело испускает последний вздох. Обстоятельства склоняли мою героиню ко второму варианту, и ей приходилось спешить; более того, у нее еще имелся шанс отдать свой долг. Если наша жизнь — все, что у нас есть и когда-либо будет, ценность имеет лишь то, что мы совершим перед смертью.