– Я не всегда был таким, – он словно оправдывался за свой вид. – Когда мне было восемь, приютский повар поймал меня за воровством хлеба и приложил к раскаленному котлу. О, сколько насмешек и отвращенных взглядов я получил за все следующие годы. Вот чем я заслужил силу, которую дал мне безлюдь. – Он ткнул пальцем в щеку, пораженную ожогом. – Так что не смей называть меня трусом! Иначе я исполосую твое личико так, что тебя не узнает твоя мать! – Он наигранно ахнул и, скорчив виноватую гримасу, добавил: – Ах да, она же мертва…

– Ты мерзок, – бросила Флори.

– Мне талдычили об этом все приютские.

– Они говорили не об ожогах.

Притворщик ничего не ответил, только сплюнул на пол, будто желчь от сказанных слов скопилась у него на языке. Офелия наблюдала за ним, и его фигура медленно размывалась, теряла очертания, словно окутанная туманом. Она заплакала, не в силах слушать, с какой издевкой Эл рассуждает о смерти: так мог говорить лишь тот, кто никого не любил и не терял. Своими всхлипами Офелия привлекла его внимание. Притворщик склонился над ее ухом и хрипло, перевирая мотив, пропел:

Было ли это простым совпадением или подлым ударом под дых, но Элберт «утешил» ее словами из сиротской колыбельной. Когда-то в приют попала музыкальная шкатулка с этим надоедливым мотивом, где из нее сделали традицию. Каждую ночь, перед сном, сиделка совершала обход: заводила механизм и, пока мелодия играла, стояла в дверях, строгим взглядом скользя над кроватями. Потом она уносила шкатулку в следующую спальню – и там ритуал повторялся. Гулкое эхо разносило отголоски надоедливого мотива, так что одним прослушиванием дело не ограничивалось… За годы беспрерывной работы механизм износился и стал играть с перебоями. Бывало, шкатулка прерывалась на середине, а иногда доигрывала мелодию, хрипя и заикаясь. В моменты, когда механизм глох, сиделке приходилось допевать за него. Так приютские узнали, что у колыбельной есть слова и что у сиделки такой скрипучий голос, что иногда его можно спутать со звуками старой шкатулки. За месяц жизни в приюте они заучили эти слова наизусть.

Элберт с нескрываемым удовольствием посмотрел на них. Ему явно нравилось вызывать самые ужасные чувства, словно бы он питался болью, страхом и слезами.

– Почему у вас такие печальные лица? Длинноименным не положено грустить. – Он засмеялся, а потом рявкнул: – А вот и нет! Если я захочу вас прикончить, то ни одно поганое имечко вас не спасет!

Он небрежно покрутил нож на ладони, пару раз рассек им воздух, точно хотел нагнать страху, но едва не выронил его из рук, когда двери гулко громыхнули. Появление патлатого, притащившего ворох бумаг, испортило все представление. Повинуясь молчаливому жесту Элберта, он подсунул документы Флориане: