– Ну… на середине последнего коридора он обмочился, а когда я последний раз на него смотрел, он улыбался.

– Гм… меня всегда удивляло, как это удается убедить женщин стать матерями.

– Убедить? Не будь смешной, Элас. Они сами отчаянно этого хотят!

– Только однажды, в первый раз.

– Не верю.

– Мне все равно, во что ты веришь. В конце концов, ты мужчина. Только я, знаешь ли, куда больше ценю спокойный сон по ночам, чем возможность вышвырнуть в этот и без того перенаселенный город очередного оборванца, получив в награду лишь отвисший живот. Нет уж, спасибо. Я намерена всегда оставаться свежей и цветущей.

– Уверен, из этого все равно ничего не выйдет, – возразил Имид.

– С кем ты можешь сравнивать, кроме своей матери? А ведь она родила тебя.

– Тогда как получается, что ты не беременеешь… в смысле, я про то, чем мы занимались сегодня днем…

– Сила воли. Смотри, становится светлее: там, впереди, какое-то помещение.

– Слышишь шум наверху? На площади творится нечто ужасное, Элас Силь, – и, похоже, мы приближаемся к нему, а может, это оно приближается к нам.

– Во имя Бездны, Имид, ты когда-нибудь прекратишь скулить?

Они выбрались в странное круглое помещение, пол которого был вымощен камнем, за исключением середины, где покоилась большая деревянная плита, что двигалась под их ногами, будто ничем не закрепленная. Высоты сводчатого потолка едва хватало, чтобы стоять на коленях, но в середине уходила высоко вверх квадратная шахта, где вполне можно было выпрямиться. Сбоку стоял фонарь с догорающими остатками масла. В помещении пахло потом.

– И что теперь? – спросил Имид.

– Да положи ты этого проклятого ребенка, – велела Элас Силь, дыхание которой странно участилось.

Поправив одеяльце, Имид осторожно положил младенца на камни. Тот агукнул, перекатился на бок и срыгнул, а затем снова перевернулся на спину, закрыл глаза и заснул. Имид отошел назад.

Фонарь потускнел и погас.

Горячая кожа, руки, бедра…

– Элас! – выдохнул Имид, чувствуя, как его разворачивают кругом. – Не при ребенке!

Но она его не слушала.