Генерал продолжал сидеть за столом с расстеленной на нем картой, ритмично ударяя кулаком в ладонь.

– До чего же несправедлив мир! – простонал Борз Нервен, пытаясь расслабить плечи, но натянутые веревки на дыбе не позволяли ему этого сделать. – Который час? – проскулил он. – Где этот королевский палач? Опаздывает! Почему он всегда опаздывает? Он про меня забыл! Как он мог? Чья сейчас очередь? Кто следующий? Наверняка кто-то подкупил эту сволочь! Кто из вас, засранцы вонючие? Ох, как больно!

– Ты пробыл там меньше половины колокола, – заметил Апто Канавалиан.

– Это все ты виноват! – Борз извернулся на дыбе, пытаясь бросить яростный взгляд на прикованного к стене справа от него, но лицо его тут же исказилось от мучительной боли. – Ах ты, сволочь!

– Свое мнение я менять не стану, – усмехнулся Апто, звеня цепями. – Потому я и жив до сих пор. Я слишком здраво мыслю, чтобы меня убивать. Несмотря на все недостатки здешнего узурпатора, он способен оценить разумного соотечественника…

– Заткнись! – прорычал Крошка Певун. – В негемотах нет ничего разумного. Крошка знает, что есть разумное, и ни к ним, ни к тебе это не относится. Так, Мошка?

– Так, – согласился Мошка.

– Блоха?

– Угу. Так.

– Так что заткнись, хорек проклятый! К тому же тебе известно, что ты следующий в очереди на дыбу, так что бесстрастным уж точно быть не можешь. Я знаю, что ты следующий, потому что я иду сразу за тобой…

– Нет, не ты, – возразил Мошка, – а я.

– Что? Нет, братишка. Точно я. Долбаный поэт, потом долбаный критик, а потом Крошка Певун.

– Я иду на дыбу после Апто, – упрямо произнес Мошка. – Потом ты, Крошка, а потом Тульгорд Виз…

– А я? – спросил Блоха.

– Ты, Блоха, после Стека Маринда, который вряд ли там долго пробудет, ведь у него сломана нога и никто не выдержит его воплей, а потом снова Величайший Творец Столетия.

– Это не звание, а проклятие! – прошипел Борз Нервен. – Неужели такова участь творца? Слышишь, критик? Страдания, мучения, пытки! Горе, боль и агония – и все это от рук тех, кто слишком глуп, чтобы оценить талант, а уж тем более понять, на какие жертвы приходится идти нам, поэтам…

– Он пока тебя не убил, потому что ему нравится эта шутка, – прервал его Апто Канавалиан.

– Какая еще шутка? – завопил Борз. – Ох, даже кричать больно! Ой!

– Шутка, – объяснил критик, недолго пробывший приглашенным судьей на Фестивале цветов и солнечных дней, – состоит в том, что в конкурсе из всех претендентов победил именно ты. Похититель талантов, самозванец и шарлатан. Таково проклятие наград, присущая им бессмысленность, содержащийся в них потенциал абсурда, идиотизма и откровенного кумовства…