– Она в порядке? – спросил я Остина.

Он замялся:

– Да. То есть… – В его глазах промелькнуло безумие, словно он вспомнил обо всем, что ему пришлось увидеть и сделать в башне Нерона. – Сам знаешь. Она справится.

Я решил на время забыть о тревогах и продолжил общаться с друзьями. Если они и нервничали из-за того, что я снова стал богом, то скрывали это очень хорошо. Сам я старался не горячиться, не вырастать до двадцати футов и не взрываться золотым пламенем при виде каждого, кто мне нравится.

Диониса я нашел на крыльце Большого дома, где он сидел, угрюмо отхлебывая из банки с диетической колой. Я сел напротив него за стол для пинокля.

– Что ж, – вздохнув, констатировал он, – похоже, некоторые из нас и впрямь дожидаются счастливого финала.

Думаю, он был рад за меня. По-своему. По крайней мере, он постарался скрыть обиду в голосе. И мне было понятно его недовольство.

Мое наказание завершилось, а его по-прежнему длится. Что такое мои полгода по сравнению с его сотней лет!

Но, если откровенно, я больше не считал время, проведенное на земле, наказанием. Это было страшно, трагично, практически невыносимо… да. Но называть это наказанием – значит слишком польстить Зевсу. Это было путешествие – причем очень важное, – которое я прошел сам с помощью друзей. Я надеялся… Я знал, что горе и боль сделали меня лучше. Из остатков Аполлона я выковал более совершенного Лестера. Этот опыт я бы ни на что не променял. И если бы мне сказали, что мне предстоит пробыть Лестером еще сто лет… что ж, ничего страшного. По крайней мере не придется ходить на собрания олимпийцев во время солнцестояния.

– Тебя тоже ждет счастливый финал, брат, – сказал я Дионису.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Ты говоришь как бог прорицания?

– Нет, – улыбнулся я. – Как тот, кто умеет верить.

– Очевидно не в мудрость нашего отца.

Я рассмеялся:

– Я верю в то, что мы способны писать собственные истории независимо от того, что спрядут для нас Мойры. И в том, что ты научишься делать вино, даже если жизнь посылает тебе кислый виноград.

– Какая глубокая мысль, – пробурчал Дионис, но я заметил, что в уголках его рта мелькнула улыбка. – Сыграем в пинокль? Ну уж тут-то я тебя уделаю.

Я остался с ним, и мы сыграли шесть партий. Он почти не мухлевал.