Киприда какое-то время задумчиво молчала.

— Не думаю… Нет. Нет, Шелк. Не говори никому.

Он, не вставая, поклонился.

— Я была там прошлой ночью. Да. Но не ради тебя. Иногда я играю с Ги. Она напоминает мне ту, кем была я, но все это скоро пройдет. Ей уже двадцать три. А тебе Шелк? Сколько тебе лет?

— Двадцать три, Восхитительная Киприда.

— Надо же. Видишь. Я подтолкнула тебя. Я знаю, что подтолкнула. — Она почти незаметно покачала головой. — Все это воздержание! Теперь ты видел богиню. Меня. Оно того стоило?

— Да, Любвеобильная Киприда.

Она опять рассмеялась, восхищенная:

— Почему?

Вопрос висел в тишине раскаленного селлариума, пока Шелк лихорадочно пытался заставить свой интеллект проснуться.

— Мы слишком похожи на животных, Киприда, — наконец, запинаясь, выговорил он. — Мы едим и растем, потом размножаемся и умираем. Самое скромное участие в более высоком существовании стоит любой жертвы.

Он подождал, скажет ли она что-нибудь, но она промолчала.

— То, что просит от нас Ехидна, на самом деле не такая уж и большая жертва, даже для мужчин. Я всегда считал его знаком, маленькой жертвой, которая должна показать ей, — показать всем вам, — что мы серьезны. Мы избавляемся от тысяч ссор и унижений, и, поскольку у нас нет своих детей, все дети — наши.

С ее восхитительного лица исчезла улыбка, ее место заняла печаль, которая заставила сжаться его сердце.

— Я больше не буду говорить с тобой, Шелк. Или, по меньшей мере, не очень скоро. Нет, скоро. За мной охотятся… — И ее совершенные черты лица превратились в танцующие цвета.

Он встал и обнаружил, что весь покрыт холодным потом — туника и сутана промокли насквозь, несмотря на жару, царившую в комнате. Он бессмысленно уставился на разбитое окно, то самое, которое он открыл, когда говорил с Орхидеей. Возможно, боги — сама Киприда — подтолкнула его открыть именно это окно; но Орхидея закрыла его, как только он ушел, и ему следовало знать, что она так и сделает.

Он вздрогнул и почувствовал себя так, как будто проснулся от восхитительного сна.

Ужасное молчание наполняло пустой дом, и он смутно вспомнил чьи-то слова: в домах с привидениями тише всего тогда, когда по ним ходят призраки. Все жители находились снаружи, ожидая его на Ламповой улице, там, где он оставил их; и он ничего не сможет им рассказать.

Он представил себе их, молча стоявших колонной, ни на кого не глядя, или глядящих друг на друга. Много ли они услышали через окно? Возможно, ничего.

Ему захотелось подпрыгнуть и закричать, и выбросить из окна нетронутый бокал Орхидеи или пустой стакан. Вместо этого он встал на колени и нарисовал знак сложения; затем опять поднялся, при помощи трости Крови.