* * *

Кровь захотел узнать, кто позвал его, но Шелк только покачал головой.

— Ты не хочешь сказать мне?

— Ты же не веришь ни в богов, ни в бесов. Почему я должен говорить тебе что-то, что заставит тебя только насмехаться надо мной?

— Это была не бесовка! — воскликнула женщина, чьи волосы настолько выгорели, что стали желтыми, как у Шелка.

— Ты должна молчать о том, что ты слышала, — сказал ей Шелк. — И ты не должна была ничего слышать.

— Вроде бы Муск и Окунь нашли всех женщин, которые живут в заведении, и заставили их прийти на твою церемонию, — сказал Кровь. — Если они кого-то пропустили, я хочу об этом знать. — Он повернулся к Орхидее. — Ты знаешь своих девиц. Они все здесь?

Она кивнула, с окаменевшим лицом:

— Все, кроме Элодеи.

Мускус посмотрел на Шелка так, словно хотел убить его; Шелк встретился с ним глазами, потом отвернулся и громко сказал всем:

— Мы еще не закончили третий обход. Крайне необходимо, чтобы мы его сделали. Возвращайтесь на свои места, пожалуйста. — Он коснулся плеча Крови. — И ты возвращайся на свое место в колонне.

Орхидея все еще держала Писания, ее палец находился в том месте, где он перестал читать. Шелк взял у нее тяжелый том и начал идти и читать, каждый шаг — одно слово, как предписывал ритуал:

— «Человек сам творит условия, необходимые для продолжения борьбы с его животными желаниями; тем не менее его природа, опыт духа и материальные нужды никогда не исчезают. Его мука зависит только от него, но последствия этой муки всегда достаточно печальны. Вы должны подумать об этом».

Слова ничего не значили; перед глазами стояло сверхъестественно красивое лицо Киприды. Она казалась полностью отличной от Внешнего, и тем не менее он чувствовал, что они — одно, что Внешний, который говорил многими голосами, сейчас заговорил еще одним. Шелк напомнил себе, как делал много раз с того бесконечного мгновения на площадке для игры в мяч, что Внешний предостерег его: не жди помощи; и тем не менее он получил ее, и скоро получит еще. Руки тряслись, и голос ломался, как у мальчика.

— «…имеет целиком интеллектуальные амбиции и стремления».

Вот и дверь в покинутый мантейон, над которой сверкает свежий полый крест, нарисованный еще не высохшей черной краской. Он с силой захлопнул Писания, открыл дверь и похромал вперед, по ступенькам, на сцену, которая раньше была святилищем.

— Пожалуйста, садитесь. Не имеет значения, с кем вы сядете, это ненадолго. Мы почти закончили.

Опираясь на трость Крови, он подождал, пока все рассядутся.