Он упал, когда пытался перебраться со второй ступеньки на третью, и еще раз на полпути вверх.

— Держи, — сказал ему Песок и вернул трость Меченоса.

— Спасибо, — пробормотал Шелк, и добавил: — Мне очень жаль, но, боюсь, мои ноги слегка ослабли.

— Мы собираемся вернуть вас вашим друзьям, патера, — радостно сообщил ему Потто, — если сможем убедить их взять вас. — Схватив разорванную сутану Прилипалы, он вздернул Шелка на оставшуюся ступеньку. — Вам, наверно, хотелось полежать там, внизу, а? Немного поспать? Может быть, что-нибудь съесть? Помогите нам, и получите все это.

Он так внезапно отпустил Шелка, что тот опять упал, в третий раз.

— Он опять пытался убежать, сержант?

Шелк не расслышал ответа Песка; он думал о слишком многих важных вещах. В том числе об именах. Его собственное и Песка были похожи — каждое содержало по три согласных, имело вторую букву «е» и кончалось на «к». Однако они никак не могли иметь родственных связей, потому что Песок — хэм, а он — био. Тем не менее, они были связаны похожестью имен. Не невероятно (он обнаружил, что это соблазнительная мысль). В Песке чувствовалось нечто родственное, этот хэм был версией его самого в некотором витке более высокого порядка. Многое из того, что показал ему Внешний, намекало, что такие витки существуют.

Песок ткнул его сзади стволом карабина, и Шелк ударился о стену.

Хэмы не бывают авгурами, так что нельзя даже вообразить, что Песку предначертано стать авгуром. Но тогда, быть может, ему, Шелку, предначертано стать гвардейцем? Если бы он был гвардейцем, а не неудавшимся авгуром, многие связавшие их соответствия (уже отмеченные) были бы более совершенными, и таким образом этот нижний виток, в котором они живут, тоже стал бы более совершенным.

Но нет, мать хотела, чтобы он поступил в Хузгадо, стал клерком, как отец Гиацинт, и, возможно, поднялся бы до комиссара. Как она светилась, когда говорила о политической карьере, почти до того дня, когда он уехал в схолу.

— Сюда, — сказал ему Потто и толкнул его в дверь, за которой оказалась вычурно украшенная комната, полная бездельничающих солдат и вооруженных людей.

— Это кальде? — спросил один из людей; второй кивнул.

И вот он стал политиком, как и хотела его мать.

Он приставил стул к ее шкафу и встал на сидение, чтобы посмотреть на бюст, стоявший на темной верхней полке; и она, найдя его там, пристально глядящего на кальде, сняла бюст сверху, стряхнула с него пыль и поставила на туалетный столик, где он мог видеть его лучше — и удивляться широким плоским щекам, прищуренным глазам, высокому округлому лбу и чувственному рту, который стремился говорить. Вырезанное лицо кальде опять встало перед его мысленным взглядом, и ему показалось, что он где-то видел его, день-два назад.