— Разве тебе не будет сложнее причинить боль тому, кого ты знаешь?

— Не особо.

Мы посмотрели друг на друга.

— В тебе есть хоть капля сочувствия?

— Не думаю, но, поскольку я знаю только то, что чувствую, я не могу быть на сто процентов уверен, что то, что я ощущаю, не является сочувствием. Теперь ответь на мой вопрос. Почему тебя напрягает, если ты знакома лично?

Я задумалась, как объяснить ему это.

— Дикси страдает. И она может быть сумасшедшей — в медицинском смысле сумасшедшей, из-за всех этих измен, но я знаю, что она — мать. Я знаю, что ее муж вел себя с ней, как последний ублюдок. Я знаю, что он годами помогал их сыну и Питеру с учебой. Дикси мне не нравится, но она для меня — живой человек, со своими мыслями и чувствами, со своей собственной жизнью. Мне было бы сложно причинять ей боль или убивать ее, потому что я знала, какой была ее жизнь. Ты понимаешь, о чем я?

— Я понял то, что ты мне сказала, но для меня подобная информация о человеке выглядит иначе.

— И как же? — Поинтересовалась я, потому что Олаф никогда особо не стремился рассказывать о себе, и я, откровенно говоря, была заинтригована. Впрочем, если Бекка не появится в ближайшее время, я сама за ней схожу. Я в том смысле, что она ведь еще даже не подросток, так какого черта она там копается?

— Чем больше я узнаю о ком-то, тем больше возможностей открывается для пыток. Чаще всего это что-то личное. Это позволяет мне сломать их и выведать то, что мне нужно.

— Ты имеешь ввиду допрос?

— Именно так.

Я задумалась над тем, хочу ли я знать больше. Пока что дискуссия несла преимущественно академический характер. Она была интересной, а не жуткой, что для нас с Олафом было приятной переменой.

— Иногда, если я хочу только боли и крови, незнакомцы доставляют мне больше удовольствия. Но иногда чем дольше охота — тем лучше. Я знаю, как двигаются их лица и тела. В таком случае боль и страх видны лучше, чем у тех, кто мне незнаком.

— Ну вот, опять. — Сказала я.

— Что? — Спросил он, искренне озадаченный.

— У нас с тобой была приятная дискуссия. Мы делились точками зрения, но вот ты снова превратился в Ганнибала Лектера и перегнул палку.

— Ты знаешь, какой я, Анита. Ты знала об этом с самого начала. Я никогда не притворялся перед тобой. Не скрывал, кто я есть.

— Ты не скрывал это потому, что Эдуард рассказал мне о тебе еще до нашей встречи.

— Я не уверен, что стал бы притворяться, даже если бы он не рассказал тебе. Я был так зол, что он притащил женщину работать с нами. Я не понимал, что такого может сделать женщина, чего не может он, Бернардо или я.