Сквозь невольные слезы он видел счастливчика Илку, который, закрыв глаза, валялся в тенечке в позе неподвижного трупа и даже руки сложил на груди как покойник. Крайн же, который до этого сидел, расслабленно прислонившись спиной к камню, вдруг встрепенулся и вскочил, подняв к Варке белое пятно неразличимого с высоты лица.

«Что?» – громко прозвучало в Варкиной голове.

«Больно, – одними губами прошептал Варка, – не могу больше».

Ни ножа, ни булавки у него не было. Из последних сил он впился в ногу ногтями. Не помогло.

– Пой!

Варка удивился, почему Илка не подскочил от жуткого вопля, и только потом понял: вопят тоже у него в голове.

– Чего? – шепнул он.

– Пой. Вслух. Громко.

– Да не могу я…

– Погибнешь.

– Не могу… – Конечно, погибнет. Человек, у которого все так болит, жить не может.

– Оставлю после уроков и двадцать строф из Верноподданного Варавия наизусть.

Угроза была страшной. Уплывающее сознание всколыхнулось, как вода в стоячем болоте. Оставит. Это он может. Крыса все может. Не слушаться – себе дороже. Опять вызовет мать и начнет ее мучить… Мать…

Орлан, гордо паривший над Косинским кряжем, заполошно забил крыльями и перепуганной курицей в панике устремился в родное гнездо. О людях он был не особенно высокого мнения, но такие звуки – это слишком даже для них.

Варка лез и цеплялся, подтягивался и лез. Слова колыбельной рвались из горла на хриплом выдохе, и вместе с ним, точно выводя мелодию, пел чужой, немыслимо прекрасный голос. Пел или только звучал в ушах…