Майк вперился в пол. Молчали уже несколько минут, и вдруг…
– А ваши не сдаются, сопротивляются, – нарушил молчание майор Райммерс и показал на боевую подсеть.
Майк не ответил. Краем глаза только увидел, как Лерой повернул голову к майору.
– Сильно сопротивляются? – В голосе тонкие нотки волнения.
– Роверы начали давать небывалый отпор.
– То есть?
– За губернаторские лавры не бойтесь. С кораблей еще трети бронетехники не выгрузили и максимум половину солдат.
Майк рассеянно перекатил взгляд с ковролина под ногами на ковролин в паре метров. Какие планы имел, надеялся, мечтал – а все возьми и рухни вот так.
Каким светлым виделся завтрашний день. Завтра у Майка все будет. Он льстил себя мечтами, что вот отстоят суверенитет в неизбежном конфликте, вот Земля признает легитимность Аристилла, а там неплохо бы уже осчастливить Дарси свадьбой и заветными детьми. А сколько задумок поменьше? Выпустить ГПМ серии D. Наконец-то брать выходные, с Хавьером видеться. Читать.
Ну почему проклятая война нагрянула не через пять лет? Почему сейчас? Сколько ни прогоняй, в лицо смотрела одна мысль: всем мечтам конец. Гнить Майку за решеткой до конца жизни. И друзьям, и почти всему Аристиллу. Он сглотнул. И Дарси.
Сам до этого довел. Сколько раз по жизни свернул не туда? Возился с громоздкой «горгульей», хотя хватило бы и среднего калибра. Упирался рогом, не давая Конференции в полной мере раскрыть потенциал. Верил, что до войны еще годы. Да что уж там, колонию основал на ближней стороне – ее же будет видно в домашний телескоп! Стыдно признаться, но Майку это льстило. Нарочно хотел мозолить глаза, нарочно дразнился.
Вот его глупость – глупость многочисленная – и принесла плоды: близился прискорбный конец.
В тюрьме до конца дней. Дарси больше не увидит. Самое страшное, что Аристилл, последнюю искорку свободы, вот-вот затопчут. Саму колонию, может, и оставят, но отдадут под руководство трусам и лизоблюдам. Хочешь родить, открыть свое дело, изменить меню – падай на колени перед чинодралом.
У Майка защипало глаза.
Черт, только не перед Фурнье!
Он прикусил кончик языка, радушно приветствуя боль.