Когда вернется с мельницы, обязательно услышит плач, уверила Гвинет. Я поддакнула, и Паулина взяла меня за израненную руку. С моих губ сорвался стон.

— Благие боги, что с тобой?!

Как только их втолкнули в камеру, мы принялись обниматься, но моей руки в темноте она не увидела.

Я уже рассказала об отце и Кацлере, о стражниках, бросивших меня сюда. Теперь же пришло время поведать о роковой встрече с Маликом и его арбалетом.

Паулина в ужасе ахнула и оторвала кусок подола, чтобы замотать мне руку. Я почувствовала, как Гвинет прошлась по углам камеры и, вернувшись, прижала к моей ране пучок паутины. От такого лечения придворный лекарь бы, наверное, только ухмыльнулся, но кровь и правда быстро остановилась.

— Трудно было? — спросила Паулина. — Убить его.

— Вовсе нет.

Было настолько легко, что теперь я сама себе кажусь диким зверем. Тварью с клыками и когтями, готовой растерзать любого, кто войдёт в эту дверь.

— Жаль, у меня не было болта, когда Микаэль привёл к нам солдат, — посетовала она и передразнила его голос: — Понимаешь, сдать тебя велит долг. Я ведь солдат, а ты разыскиваемая преступница. — Она затянула узелок на моей повязке. — Долг ему велит! Главное, так плечами пожал, когда ему дали кошель, будто и не подозревал о награде!

— Как он узнал, что ты в лачуге у пруда? — спросила я.

— Наверное, выучил меня куда лучше, чем я его. Подозреваю, он же навёл канцлера на трактир, а, когда меня там не оказалось, стал думать, где ещё я могу скрываться. В лачуге мы с ним… — Она не договорила. Да и не было нужды.

— А я в этой сделке приятный довесочек, — усмехнулась Гвинет. — Я-то знаю, каким очаровательно порочным он может быть. — И тогда она впервые сама рассказала о Симоне. Видимо, если смерть близко, всякого тянет открыть душу.

Она фыркнула в отвращении, кажется, на саму себя.

— Я познакомилась с ним в девятнадцать. Он был старше, весь такой могущественный, и меня обхаживал. И, верите, просто очаровал! Хотя я уже и тогда нутром ощущала, что человек он небезопасный, но мне такая остринка даже нравилась. Я тогда прозябала в трактире Грэйспорта горничной. Одевался он богато, а разговаривал, как настоящий дворянин, и мне чудилось, раз мы вместе, то я с ним на одной доске. Ну я ему и доносила почти с год на гостей, — город портовый, и вельмож с купцами там хоть отбавляй. Так бы и продолжалось, если бы двух гостей, о которых я сообщила, не зарезали прямо в постелях. Вот тогда-то и дошло, с кем я связалась. Сказал только, что они «мешали». И больше он меня не будоражил, а пугал.

К этому моменту Гвинет уже забеременела. Канцлеру соврала, что нашла хорошую работу где-то в глубинке, — наверняка не такое бы сочинила, лишь бы не отдать ребёнка. Он не препятствовал. Впрочем, и не радовался, так что Гвинет не на шутку испугалась за себя и малышку. О Симоне она заботилась всего пару месяцев. Деньги быстро кончились, пойти было некуда, да и канцлер мог выслеживать, но как-то в Терравине она заметила на площади пожилую пару, с нежностью глядящую на детей. Оказалось, своих у них нет. Гвинет проследила за парой до дома. Чистого и опрятного.