— Вы можете сказать, в чем состояло это… личное послание?

Настя чуть поколебалась, потом ответила:

— Думаю, теперь могу. Это достояние истории, не знаю уж, насколько ценное… Александра Гинзбург передавала Кириллу Михайловичу, что грань не должна быть перейдена. Мы тогда думали, это о чем-то военном. Оказалось — о нас. Она имела в виду грань, за которой человек становится убийцей. Неважно, ради каких великих целей, все равно — убийцей. И еще… — Настя сняла берет и принялась рассеяно вертеть в руках, — она просила Кирилла Михайловича простить ее, если он сможет. Я только когда выросла, поняла, за что…

— Как думаете, он простил?

— Уверена, он и не держал зла. Никто в его присутствии не смел отозваться о его жене без уважения. Мы тогда освободили Москву лишь через полгода, и Кирилл Михайлович все тут вверх дном перевернул. Искал Сашу. Надеялся, товарищи где-то ее спрятали, или хотя бы огэпэшники продержали в застенках все это время. Верил, что суда ей бояться нечего — все свои поступки она сможет объяснить, потому что они были единственно правильны в сложившихся обстоятельствах. Но ее так и не нашли, ни живой, ни мертвой. Нашли зато убийцу, изъяли у него ее часы… вот эти часы, — Настя показала обшарпанный «Танк» старой модели на левом запястье. — Кирилл Михайлович мне их подарил перед смертью, сказал, Саша так хотела бы. Но я их сдам в Музей Гражданской войны, как только он откроется. Если, конечно, там согласятся их выставить как часы комиссара Гинзбург.

— Знаете, я ведь тоже однажды встречал ее, — признался журналист. — Хотя не при тех обстоятельствах, какими мог бы гордиться… Я совсем штафиркой на фронт попал. Кодак с собой привез, дурачок. Даже в голову не пришло, что фотосъемка в прифронтовой полосе будет расценена как шпионаж, за одно только подозрение полагается расстрел на месте по законам военного времени. А комиссар Гинзбург разобралась, что глупость это, но не предательство. Как думаете, Настя, она и правда погибла?

— Видимо, да. Хотя, я, конечно, воображала всякое в дурацком этом возрасте, знаете, когда девочек интересуют только истории о любви, — Настя смущенно завела за ухо прядь волос. — Я ведь помню, как они с Щербатовым друг на друга смотрели, когда думали, будто мы не видим… Взрослым часто кажется, что дети ничего не замечают, а ведь это не так. Я не все понимала, но все видела. Они не были счастливы, но были… близки, близки по-настоящему. Ну, я и мечтала, вдруг оба они как-то спаслись, простили друг друга, бежали на край света и живут теперь в мире. Глупо, да. Но ведь его тело тоже не нашли. Там, правда, и не искали особо никого, обломки спустя пять лет только стали разбирать, когда от всех осталась только груда костей. Смотрите, — Настя поднялась со скамейки, — уже видно новое здание!