— Не кричи, Паша, не надо. Да, это я.

Саша, боясь дышать, ждала нового удара, но Пашкино лицо перекосилось, словно это она его ударила.

— Но почему, Сашка? — его голос просел. — Какого черта? Ты что же это… мстишь за то, что было после «Кадиллака», да? За пальцы? Ты всех ребят моих сегодня положила, всех! Трое из моего отряда здесь дежурили, остальные — в храме этом проклятом! Они мертвы, ты их убила, понимаешь ты это?

— Я понимаю. Но это уже случилось. И нет, не из-за пальцев. За себя я могу простить все. А вот за всех не прощу ничего.

Левую часть лица заливала кровь из рассеченной брови, но поднять руку и стереть ее Саша не рисковала — боялась спровоцировать Пашку на выстрел. Умирать чертовски не хотелось.

— А я ведь верил, что ты стала наша, — сказал Пашка скорее грустно, чем зло. — За свою тебя держал. Мечтал, дурачок, что раз ты к нам перешла, то и другие поймут скоро: хватит нам убивать друг друга Антанте на радость. Тоже решат, мол, довольно уже войны этой проклятущей. Замиримся, страну пойдем восстанавливать, жизнь налаживать человеческую, от голода людей спасать…

— Новый порядок никого не спас от голода, Паша.

— Спас бы, если бы не вы с вашими бунтами!

— Это был замкнутый круг, — согласилась Саша. — Но теперь он разорван. Уйдем на Тамбовщину, Паша. Там Народная армия, она жива, и оттуда мы станем возвращать нашу землю себе, — она попыталась улыбнуться разбитыми губами. — Мы все начнем заново, все будет по-другому в этот раз!

— Все будет по-другому, говоришь? — глаза Паши сузились. — Вот только не для тебя, комиссар.

Она попыталась увернуться в последний момент, и пуля вошла не в грудь, а сбоку в живот. Саша взвыла и скорчилась. Пашка чертыхнулся сквозь зубы, недовольный грязно выполненной работой. Сапогом перевернул ее на спину, придавил к ступеням. Выстрелил точно в сердце. Подождал с полминуты, пока конвульсии не прекратятся, а серые глаза не застынут. Резко развернулся и пошел прочь, но тут же вернулся. Наклонился и снял часы с ее запястья. Шутка ли, «Картье».

Этого она уже не чувствовала. Гаснущим сознанием торопливо обратилась к тому, кто умер чуть раньше нее, так что в мысленном разговоре, который они вели столько лет, последнее слово осталось за ней:

— Нет, Андрей, это не победа. Победить мы могли только оба, если бы нашли способ не уничтожать друг друга. Но исторический процесс решил за нас. Не так уж мы оказались в нем субъектны, правда? Хотела бы я знать — те, кто после нас, сумеют это преодолеть? Или их мы тоже обрекли на бесконечное повторение гражданской войны в разных формах?