— Слушай, Юль, я не понял, — уже заводясь основательно, напряженно спросил девушку, — ты только что сняла с себя все привязки, считай, ценой своей жизни. А теперь опять на себя какие-то обязательства вешаешь! Зачем?

— Ты не обучен совершенно! — эльфийка вздохнула и посмотрела на меня серьезно: — Ты вернул меня к жизни. При этом смешал свое дыхание с моим, и мою кровь со своей…

— Это когда, только что?

— Нет, когда-то, во время ритуала. Я не знаю — тебе видней.

Не понял… ритуалом она что, реанимационные действия называет? С дыханием понятно, а вот кровь? Я посмотрел на свои ладони и только сейчас обратил внимание, что подушечки возле запястий на них счесаны. Видно, когда по стене съезжал, о шершавый камень ободрал, а девицы, сцепившись, до этих мест в своем лечении не дошли. А когда я на грудину Юльке давил, то драной ладонью, похоже, в ее кровавую печать въехал.

Как все сложно-то!

Эльфийка меж тем продолжала мне объяснять:

— Вот и получается, что долговые обязательства за мою жизнь уже и так были образованы. Последним же ритуалом я просто дала тебе понять, что понимаю это и ничего против не имею. Просто однажды я отплачу тебе добром за добро — и все. А то, что ты от меня ничего ужасного не потребуешь, я знаю.

— Прям, так и знаешь? — усмехнулся на ее такое заявление. — И откуда?

— Жень, я старше тебя, многое видела в жизни… и людей тоже. И потом, ты не забыл, что и дар мой тебя знает? — усмехнулась она. — Прими уже наконец, как данность, что плохого я тебе ни сделать не смогу, ни даже пожелать.

Вот, что я могу ответить на такое? В этих их кроваво-тонких материях ни хрена, как не понимал, так и не понимаю. Ладно, потом у Кристиана спрошу. А потому, просто кивнул утвердительно.

— Но вот о своем особом влиянии я такого обещать не могу, — проворковала она, чуть прикрыв глаза томно, — это не в моих силах порой!

— Но иногда-то все же, сдерживаться можешь? — насторожился я, отступая на шаг от нее снова.

Эта ж, невозможная женщина, сама подступила ко мне и… не знаю, сил-то, откуда взяла столько?!… ухватилась за остатки рубашки у меня на груди и, толкнув, вжала в стену:

— Я живая! Понимаешь?! И свободная! А потому, даже и не подумаю сдерживать свою суть! Хочу чувствовать себя живой!… Поможешь?… — и уже не крик, а лепет ее голоса, и… че-ерт!… снова этот убойный аромат…

М-да… такого поцелуя, каким меня одарили, я, наверное, не получал никогда! Страстность эльфийки обожгла огнем, сладость ее, как засаженный залпом коньяк, ударила в голову, а похоть, погнав по крови, молниеносно передала функцию ног Любителю.