– Это управляющий, мистер Хоган, – очень нервно сказал молодой голос. – Тут много важных персон желают с вами поговорить. Говорят, это очень срочно, сэр.

Дональд перешел на ятакангский и повысил голос так, чтобы его слова – если у трубки не узконаправленный динамик – донеслись бы до стоящих у телефона на том конце.

– Скажите им, пусть идут торговать мочой своей бабушки. Если до девяти утра по этому номеру еще хоть кто-нибудь позвонит, я вас, лично вас, закатаю в шкуру помершей от гангрены коровы и подвешу на прокорм канюкам, поняли вы меня?

Одно я смог оценить только по приезде сюда: ятакангский прекрасно подходит для того, чтобы изобретать на нем всевозможные ругательства.

Он ненадолго задумался. Потом собрал одежду, коммуникомплект и все, что, как ему показалось, может потребоваться утром, перенес вещи в номер Бранвен и, задвинув засов с ее стороны двери, забрался к ней в кровать.

Но на сей раз заснуть ему не удалось. Казалось, после звонка Делаганти и событий предшествующего дня его мозг разослал поступившую в него неприятную информацию на всех мыслимых радиочастотах, а теперь она эхом вернулась к нему обратно.

Лишь смутно он отметил то, чего почти ожидал: шаги в коридоре, громовой стук в дверь его номера, щелканье и скрежет, когда кто-то попытался вставить в замок отмычку. Но ведь он для того и задвинул щеколду. Разочарованный взломщик выругался и ушел, вероятно, сожалея о взятке, которую дал портье, чтобы узнать номер комнаты.

Это, однако, было менее важно, чем противоречивые мысли и образы, мечущиеся в его черепушке. Десять лет он вел себя как губка, ничего не делал, только впитывал полученную из вторых рук информацию, и это никак не подготовило его к таким действиям, каких сейчас от него ожидают. Даже новая его версия, модель, появившаяся на свет после опустошения, не удовлетворяла новым требованиям.

Бранвен рядом прошептала что-то, соблазняя потеряться в животных ощущениях, но он не нашел в себе сил среагировать, только велел ей, чтобы лежала тихо и дала ему подумать. И тут же пожалел об этом, так как из тьмы возникло тупое лицо с дурацким провалом на месте рта и, как отражение ему, не менее нелепой дырой на месте горла. Подавив стон, он перекатился на бок, его захлестнул ужас.

Должен же быть какой-то выход… думай, думай!

Постепенно из потенциальных возможностей сложились планы. Лицо мокера поблекло, забрав с собой ощущение тошнотворной тревоги, и сменилось смутной гордостью за возложенное на него – поступок, способный изменить ход истории.