– Да, ты ведь понимаешь, правда? Если бы в целом мире не нашлось ни одного человека, кто бы мне посочувствовал, я бы, наверное, с ума сошел.

– И я тоже. – С огромным усилием воли она оторвала взгляд от него и поставила бокал на пол. Не поднимая головы, она сказала: – Знаешь, мне кажется, в этом и есть причина вечных неурядиц в моей жизни. То один мужчина, то другой. Считаю победой, если год удалось продержаться вместе… Ищу такого, как ты, сердце мое. И не нахожу.

– Но у тебя хотя бы хватало терпения искать, – сказал Пьер. – А я сдался. Только теперь, когда меня сперва один раз, теперь другой насильно в это ткнули, я наконец опустил руки.

Атмосфера казалась заряженной не только дымом кифа, но чем-то, что было необходимо и одновременно невозможно сказать. Он с трудом поднялся на ноги, словно сам воздух давил на него.

– Давай послушаем музыку. Дом кажется таким пустым.

– Пустым, как моя душа, – сказала Жанин и снова набрала в легкие дым кифа.

– Что будем слушать? Победные песни? Похоронный марш?

– Ты сам поиграешь или поставишь запись?

– Запись. Душа больше не лежит играть. – Он порылся в стойке, выбрал, поставил кассету. – Берлиоз для поднятия настроения, гм? – пробормотал он, гася висячую лампу. – К этой видеоряд подобран особенно удачно. Кажется, ты ее не видела.

Зажегся экранчик проигрывателя, засияли золотые с белым узоры, в их неверном свете он вернулся к сестре на диван. Некоторое время они сидели неподвижно. Звучание ошеломляло, потребность гения в огромных оркестрах нашла свой апофеоз в современных усилителях.

– Надо бы купить новый проигрыватель, – сказал Пьер. – На этом третье измерение теряется, разве что сидишь, уткнувшись в самый экран.

– Сдвинься немного ко мне. Но тебе же здесь неудобно. Чтобы сидеть на этих треклятых штуках, нужны африканские кости. Может, тебе перебраться в кресло?

– Нет, два кресла в узкое пространство перед экраном не вдвинешь… Мы с Розали и из-за этого тоже ссорились.

– Тебе отсюда хорошо видно? Дай я к тебе прислонюсь. Нет, обними меня за плечи. Да, вот так хорошо.

Прошло сколько-то минут.

От ее волос пахло пряным. Сами волосы были шелковистыми на его щеке. Идеально подобранные к музыке образы и краски прорывались к нему сквозь апатию и депрессию, убаюкивали. Он почувствовал, как ее сильные худые пальцы сплелись с его, но никак не отреагировал, а когда она слегка пошевелилась, он только, едва двинувшись, сам соответственно изменил позу. Совершенно естественным было, что, когда кончики ее пальцев стали гладить тыльную сторону его ладони, он скопировал это движение, и прошло некоторое время, прежде чем до него дошло, что он касается ее обнаженной груди.