И, как уже упоминалось, генерал Стоун действительно нравился мне как человек, а подарить врагу последний поединок — традиционная форма уважения среди воинов духа.

К сожалению, приязнь являлась односторонней, кажется, разумного миньона из Каменной Стены не выйдет. Чтение мимики и слабенькая, кое-как развитая эмпатия подсказывали, что слова генерала ничуть не расходились с его чувствами, а попытки незаметно повлиять такой же, не отличающейся мощью деэмпатией, как это было в разговоре с Булатом, отлетали от враждебно настроенного разума, словно горох от настоящей стены. Способность генерала сбросить с себя поводок контроля сомнений не вызывала, а никаких болевых точек, на которые можно надавить, дабы военный пересилил свою гордость, я не знала. Возможно, у него их и вовсе не было. Дядька по характеру действительно напоминал камень, с которым чёрта-с-два что сделаешь: ни смять его, ни согнуть. Только оставить в покое или, как максимум, сломать, полностью уничтожив.

Так вместо разумного слуги с нетривиальными навыками мне досталась обычная боевая кукла, которую, как и южанина, нет смысла держать в коллекции больше времени, чем понадобится на вытягивание секретов боевого стиля и подбор замены. Бездна, да один Кента полезнее двух боевых болванов! И вдвойне обидней от того, что лысый революционер решил, что с последней целью миссии кончается и его служба.

После возвращения группы в арендуемый особняк мы с ним поговорили. Кента попросил отпустить его на рассвете, дав полюбоваться на край восходящего солнца — что-то религиозное. Теперь, взобравшись на крышу нашего особняка, я любовалась на ночное небо и предавалась невесёлым размышлениям.

Иронично, но будучи искренне уверенной во вреде лишних привязанностей, я умудрилась привязаться к своему миньону. Этот несуразный немёртвый с его неуместной, но искренней заботой об убийце и поработительнице и такими же глупыми наставлениями-поучениями будил в подсознании образ отца, которого не было ни у Виктора, ни у Куроме.

А теперь он уходит.

Да, мы почти с самого начала заключили договор, но в душе вязла поганая муть, словно меня бросают. Снова. Так же, как и сестра.

Бесит-бесит-бесит! Хочется растерзать, вырезать глаза, отрубить конечности, выпустить кишки и вырвать глотку, а затем разрубить оставшийся кусок на маленькие кусочки! Но… кого? У чужих мозговых тараканов нет кишок, глотки и вообще отсутствует материальное воплощение, которое можно жестоко расчленить. Да, я могу заставить моего первого разумного слугу и, наверное, друга остаться. Но именно те чувства, которые заставляют желать этого — не дают пойти на подобный шаг. И это бессилие приводит в едва сдерживаемое бешенство.