– Что? Эту рухлядь, которая пылится в подвале?

– Вы не понимаете, сэр! Это «ГПА»!

Сержант Кручинс больше не слушал старика.

– Домби, Уикли, и остальные! Слушай мою команду! Огонь на подавление!

Констебли недоуменно уставились на сержанта – никто не знал, что это значит.

– Проклятье! Да стреляйте же! Стреляйте в тварь!

Это уже поняли все, и пустырь затянулся пороховым дымом.

Не попасть в такую-то громадину казалось в принципе невозможно, но большинство служителей закона справились с этим на отлично. И все же часть пуль достигла цели – они вонзались в стебель и в лозы, прошивали листья.

Мухоловка широко раскрыла пасть – из нее на землю выпали ошметки недопережеванной женщины. Тварь испытала боль – это заметили все. Она развернула бутон к констеблям и поползла к ним, перебирая корнями, – «мухи» сопротивлялись, «мухи» жалили ее…

И тут сержант понял, что старик был прав: они не справятся сами.

– Пайпс! – закричал Кручинс. – Бросайте этих идиотов! Стреляйте! Стреляйте в тварь! Пайпс? Что ты делаешь?!

Сержант, вытаращив глаза, глядел, как констебль Пайпс, опустив дубинку, развернулся и пошагал к мухоловке. Некоторые из его констеблей сделали то же самое. Они не слышали Кручинса – злостно игнорировали его и явно напрашивались на выговор. Присоединившись к горожанам, полицейские также впали в это жуткое подобие лунатизма.

– Лоусон! – Сержант повернулся к старику, но и тот опустил оружие.

Грохот выстрелов стих.

Кручинс в отчаянии огляделся кругом – уже все его подчиненные впали в транс. Сержант остался один.

– Да что здесь творится, будь я проклят?!

Он развернулся, намереваясь забраться в фургон, и уже поставил было ногу на подножку, как вдруг… он просто забыл, что хотел сделать.

Рука разжалась, и револьвер выпал из нее.

Сержант Кручинс обернулся.

– Сладость… там… сладкое… я должен попробовать…