— Но вы могли бы связаться с ним и узнать, не сделает ли он для меня исключение, — сказал я, чтобы выяснить, имеет ли портье возможность позвонить шведу в Лондон и рассказать, что его искал некий Эдвард Чарни.

— Увы, — развёл руками служащий. — Телефон в лабораторию пока не провели, а номер гостиницы доктор ещё не выслал. Он только вчера уехал.

— А сотовый?

Портье даже слегка удивился.

— У меня нет личного номера доктора Улаффсона.

— Хм… Так он остановился в гостинице?

— Да, пока не обставит квартиру. Он совсем недавно приобрёл… — портье замолчал, решив, что и так сказал слишком много.

— Меня устроит любой из его адресов. Можете сказать название гостиницы, а я уж там разберусь. Обещаю не говорить, что это вы мне помогли, — я извлёк из кармана банкноту и придвинул к портье. Видя, что тот колеблется, добавил: — Мне порекомендовала обратиться к доктору Улаффсону госпожа Рессенс. Уверен, эта фамилия вам знакома.

— Разумеется, — с облегчением ответил портье, и купюра стремительно исчезла в кармане его жилетки. — Доктор поселился в «Англии» на углу Перкин стрит и Стросс авеню.

— Благодарю! — заговорщицки шепнул я и, не задерживаясь долее, поспешил обратно на станцию.

Клиника любезно предоставила мне для этого машину. В виде компенсации за то, что зря приехал.

На перроне я приобрёл билет до города и почти полчаса ждал прибытия поезда. Состав был местный, так что в купе оказалось четыре человека. Было душновато, однако одна из пассажирок категорически воспротивилась предложению приоткрыть окно. Не будь я алхимиком, пришлось бы мариноваться всю дорогу. Но я незаметно уменьшил габариты стекла — так, чтобы только не выпало из рамы. Через образовавшиеся щели поступало достаточно воздуха. Плюс я ещё и в стене проделал парочку отверстий — там, где не видно было.

Это малость скрашивало поездку. Однако день был потерян. Это огорчало меня больше всего. Мои приготовления, история, сочинённая, чтобы вселиться в клинику, грим — всё оказалось напрасным. Возможно, что-нибудь из этого и пригодится в дальнейшем, но настрой был уже не тот. Я трясся в поезде с мрачным видом и не вступал в разговоры попутчиков. Впрочем, те тоже болтали не слишком оживлённо.

Единственный диалог, который меня заинтересовал, произошёл уже на подъезде к Лондону между худым нервным господином, поминутно отиравшим испарину с лица большим цветастым платком, и коротко стриженой барышней с большими живыми глазками.

Тем не менее, тему она подняла неожиданную.

— Что вы думаете об убийстве Рудвиля? — спросила, озорно сверкнув карими глазами на попутчиков. — Об этом писали все газеты.