— А настроение у неё, наверное, вообще выше гор! — поддержал беседу Альт. — Особенно после того, как вы поддержали решение офицеров не делиться припасами.

— Что ж поделать, воля народа — есть воля народа, — пожал плечами я. — Приятно всё же осознавать, что даже в этот трудный час люди остаются людьми. Жадными и гордыми!

— Эм, гордыми? — удивлённо переспросил адъютант.

— Дело в том, что «солнечные» тоже отказались от обмена. Даже не ожидал, что мои солдаты настолько категорично не захотят отдавать свои сухари.

Вернее было сказать «мои бывшие солдаты», ведь теперь я командовал оравой «лунных», и ничего кроме головной боли у меня это не вызывало. Нет, в отличие от того же Леона, они не влезали со своими замечаниями каждую минуту. Их не надо было контролировать каждый час, как Эльта, или ожидать очередной странной выходки от Гун- Гуна. Но сколько же они ныли! Офицерство «лунных» напоминало мне огромную визгливую шайку вечно плачущих детей.

Стоило мне об этом только подумать, как нытьё возобновилось с новой силой — его источник, вернее источники, подкрепились и были готовы к новому раунду. Ныли они все разом, наперебой:

— Ваши планы на завтрашний марш, так называемый командующий, абсолютно неприемлемы…

— Наши солдаты не смогут столько пройти после сегодняшней битвы!

— Кроме того, наши линии снабжения излишне растянуты, что может создать проблемы в будущем…

— И тем не менее завтра в назначенный час мы выдвигаемся, — терпеливо выслушав это всё, упорствовал я.

— Но… — начали возражать мне, за что получили в ответ полный злобы рык.

— Я сказал — выдвигаемся!

Мой крик был подкреплён ударом по столу. Подействовало это просто замечательно и впрямь как на детей: недовольно поджав губы, спорщики переключились на ковыряние в еде. Мне же удалось возобновить беседу с Альтом:

— Знаешь, что было бы, если бы я так попробовал сделать у себя в штабе?

— Ничего? — предположил адъютант.

— Ничего — это хороший вариант. Леон Сайрас принялся бы спорить и возмущаться вдвое активнее, Гоа Эльт стоял бы с видом, будто его смертельно оскорбили, Лой Ноктим злобно бы пыхтел своей трубкой втрое чаще обычного, Гун-Гун бы стучал по столу как по барабану, а где-то в углу рыдала бы твоя сестра, которая непременно бы посчитала себя виноватой в чём-нибудь.

Пока я увлечённо толкал свою небольшую речь, нацеленную только на одного слушателя, то упустил из виду, как неподалёку появился субъект, именовавший себя «капитаном Лоем Шинку». Такое самоназвание здорово контрастировало с его формой рядового.

Он буквально преследовал меня, улучая каждый возможный момент, чтобы поговорить. Подкравшись ко мне в тенях, словно ассасин, специализировавшийся на устранении булочников и их продукции, рядовой принялся мерзко канючить: