— Короче, Сет брательника мочканул. Пришел к Исиде, говорит, мол так и так, беда случилась. Продырявили Озара на разборках местные упыри. Пока уносил его от этого бычья, Озар боты и отбросил. Исида выслушала, но, к удивлению Сета, и бровью не повела. Тащи, говорит, милого, я его молоком своим сбрызну — и, мол, все будет в кепке. Тут Сет скумекал, что Озар, если боты снова подберет, его за такие прокладки не милует. Что делать, спрятать тело? А вдруг найдет его сестра? В общем, долго чесал Сет репу и наконец решил, что ничего лучше расчлененки в таком раскладе не придумаешь. Да, работа тяжкая, а тут еще брат родной. Но заднего давать поздно было. Нашинковал он братца на четырнадцать частей и раскидал по всей Земле. А перец его при себе оставил. Вернулся к Исиде и говорит, что растащили по кусочкам упыри тело, не сыскать, не собрать.
Исида почуяла неладное — бабье сердце, как-никак. А тут еще Сет ей втирает, что защитой будет и порукой. Ну и мужем, раз Озара нет, не ходить же ей до самых седин девой. Соглашается с Сетом царь-девица, только, говорит, найти бы надо тело брата, оплакать и похоронить по-царски да траур год удержать. Лишь исполнив это, она отдастся Сету, чтобы Пахана не прогневить. А Пахан, надо сказать, загибался уже от безделья и скуки — в общем, от невозможности вставиться куда-нибудь.
— Не понял, дядь Борь, — бесцеремонно разодрал ткань Платонова мифа Деримович. — Вы же сказали, что Пахан поделился на двух, а теперь он у вас отдельно загибается. Херня получается.
— Она и есть, херня. — Платон поднял глаза на горделиво задравшего подбородок Ромку, который, судя по виду, нисколько не сомневался в том, что поймал на базаре самого мистагога. — Просто ты, жертва марксизма-ленинизма, ее не прорубаешь. Вот учил бы ты сызмальства закон Божжий вместо истории Партии, знал бы, что Богг один, но в трех равноипостасных ликах… — И Платон, упреждая вопрос ученика, поднял вверх палец. — Потому на мелкий развод, как поделиться надвое, оставшись одним, сейчас бы не велся. Сказано, храня единство, сделался двумя, — верь. Усекаешь?
— Усекаю, Платон Азарович, — согласился Ромка сквозь зубы.
— Ну а раз это усекаешь, то и в остальное вопьешься, правда, сосуленок? — с излишней, насторожившей Романа сосальностью, произнес мистагог и нежно потрепал его за верхнюю губу.
— Ну это, Азарыч, может, хватит. У меня и без вашего трепа мозоль уже там.
— Ладно, это я так, в качестве