— И что, она поверила такой туфте? — обиделся за Исиду Ромка, как будто только что не он в ожившем сказе впивался в набухшие соски Млечной.

— Кто она, вот в чем вопрос? — на гамлетовский лад начал Платон. — Исида причастилась минус-женихом. И стала черной, как Геката. И черным стало молоко ее. И грудь ей жжет оно. Сечешь?

— Не-а, — признался Роман, — опять, мля, какие-то отрицательные величины. Минус жених какой-то.

— Не нравится минус. Пусть будет анти. А как ты думал. Извлечь из ничего красавца одного нельзя. А двух — пожалте. Сложи их и получишь нуль, — устало сказал Платон, перестав бороться с одолевшим его проэтическим вирусом. — Но не это главное, недососок. Главное в том, что молочко ее почернело и нутро так и жжет. Улавливаешь, что это?

— Вы на нефть намекаете, дядь Борь?

— Смекаешь, — похвалил протеже патрон, — но не до конца. Вспомни, что случается с бабешкой раз в месяц?

— Ну, течет она.

— Течет… А чем течет?

— Ну кровью месячной.

— Теперь допер?

— Получается… — протянул Ромка, пытаясь догадаться, чего же хочет от него вконец спятивший мистагог, — получается, что месячные у баб не сами по себе, а вследствие сношения с самим Тифоном.

— Логика у тебя, бр-рр… — не к месту фыркнул Платон, скрывая, таким образом, очередную ошибку титуляции. — Хотя все верно. Только месячным предшествует что? — спросил он, вздымая вверх палец.

— Ну эта, как ее, овуляция.

— Правильно, это у смертных жен. А у бессмертных и больших?..

Ромка не знал, что ответить. Откуда ему было знать, какое слово придумали для овуляции бессмертных богинь.

— Сегодняшний слет чему посвящен, мон хер?

— Ну, как чему, заплыву?

— Верно, а заплыв к чему приурочен?

Ромка ткнул себя большим пальцем в лоб.

— Да, точно, Большим Овуляриям…