— Кандидату, — с интонацией аукционного торговца согласился мистагог, — на сей раз тебе, счастливчик! — И за неимением молотка уронил на стол кулак, что, вероятно, должно было означать отход лота Деримовичу.

Ромка не мог сдержать горделивой улыбки и сопутствующей ей капле драгоценного эликсира, что сверкнула в пробежавшем через комнату луче прожектора.

— А если не отдавать ей Хера? — неожиданно решился он на ревизию корневого мифа.

— Молоком вся изойдет Влажная.

— Ну и пусть исходит.

— Вся, понимаешь.

— И что же?

— А то, что не скроешь тогда молочка. Повсюду забьют ключи млечные. И лохос припадет к персям Ея… И будет пить-наслаждаться.

— Ну и отбросит копыта. Подумаешь.

— Верно, отбросит. Но кто-то возьмет да искупается вместо того, чтобы пить. И тогда.

— Что тогда?

— Тогда вечная рана затянется на лоховище его, и не будет лох трепетать перед широй териарховой, и не сомлеет беспамятно от сосала адельфова. И Ею пробужденный, восставший на смерть, камень пойдет искать первозданный, краеугольный камень, lapis exilis, камень основания Нового Мира.

— Хер, что ли?

— Ну да, истинный хер Озаров.

— И…

— И поднимутся воды Ея млечные, и омоют Прикованного, исцелят раны его. И тогда не удержать нам светоносца. Принесет он искру Божжию на землю. И передаст играющим. И через то Богг войдет в них.

— В кого, дядь Борь?

— В лохос.

— Ну и Богг с ним, с лохосом.