Речь учителя оборвалась так же резко, как и началась. Ромка вопросительно посмотрел на Платона, но тот лишь ткнул пальцем в окруженный деревьями и водой пятачок. Да, Ромка, кажется, вспомнил, что скульптурная группа отделялась от основной площадки водной преградой, но подойти к памятнику было можно — по цепи положенных в воду камней. И туда действительно ходили, по этим камням, чтоб возложить цветы.

Ромка повел палец вдоль насыпи. Там на правом, если смотреть со стороны реки, склоне кургана, лежал серый диск. Именно так выглядела сверху ротонда зала Славы с торчащей из черного гранитного пола рукой с негасимым факелом. Пока Роман вспоминал, как выглядит этот зал, на столе появилась еще одна фотография — та самая рука Славы с горящим факелом на фоне склоненных знамен. Фотография, очевидно, была сделана или утром, или вечером, потому что свет, проникая через окулюс (этим странным словом в подобных конструкциях называется световой колодец в центре купола), падал на стену в виде чечевичного зерна, которое рассекало пополам предплечье огненосца, что делало всю композицию похожей на сияющий глаз с клиновидным факелом-зрачком. Глядя на эту фотографию сейчас, Ромка вспомнил свое первое посещение Мамаева кургана, когда он был еще ребенком. Тогда его поразила не столько Родина-мать, которую он ожидал увидеть скорее старухой, чем молодой, в самом соку бабехой, сколько вот эта вот торчащая из земли рука с факелом, что появлялась после темного прохода неожиданно и почти угрожающе. И еще этот круг почета вокруг нее, этот странный хоровод людей с нарочито скорбными, но при этом естественно напуганными лицами. И выход на свет — лицом прямо в камень с вмурованными в него телами скорбной матери и покрытого знаменем убитого сына. А дальше подъем на холм под карающий меч в руках другой матери, величественной и вечно молодой, Родины-матери.

В тот день он сотворил неслыханное святотатство. Вырвавшись из строя одноклассников, он побежал прямо по изумрудному холму, в земле которого лежала добрая сотня тысяч убитых воинов, тела которых безотносительно национальной принадлежности буквально удобрили собой этот смертоносный клочок земли. Тогда он не чувствовал ни трепета, ни страха перед безгласными мертвыми и голосящими живыми. Он почему-то бежал вперед, прямо к мощным стопам Воительницы, не отрывая взгляда от ее горделиво вздернутых грудей и прикрытого легкой тканью жизнь дающего чрева. Тот, последний кадр, когда он стоял прямо под исполинской дельтой, Ромка помнит по сию пору. Взлетающие вверх мощные бедра, в которых хочется поселиться, поперечные складки ткани на животе и гордо устремленная вперед, как восхитительное обещание, чаша груди с облепленным тканью твердым соском. А еще выше, грозно вздымаясь в небо на стометровую высоту, воздета неизбежная расплата — мечом карающим, — тем, кто осмелился, но не был призван. И кто был зван, но не решился, кто жаждал, но не пил. Кто пил, да не любил…