Ромка поднял глаза на учителя и встретил его одобрительный взгляд. Платон чувствовал, как входит в Ромку поверх слов горькая правда двух истин. А того, в ком поселилась эта правда, на сладкое уже не приманишь.

Деримович между тем продолжал исследовать фотографию кургана. Ярусом ниже Зала Славы и Скорбящей Матери лежит прямоугольник пруда с аллеей раненых героев. Герои у него не оставили впечатления, а пруд со стоячей водой, как он помнит, служил идеальным зеркалом, отражая Зовущую прямо в подземное царство теней. Здесь их, наверное, немало слоняется. Сколько народу полегло на склонах кургана. И часть из них волею художника проступила наружу, вот тут, на расширяющейся книзу лестнице… И палец Романа скользнул вниз: от прямоугольника пруда через трапециевидный лестничный пролет, прямо в центр круглого бассейна с серо-зеленой водой.

Молча проследив за пальцем кандидата, Онилин открыл следующий лист с фотографией «стены пойманных душ». Фотография была сделана снизу, так что Родина оказалась по центру у самого обреза фото, и к ней, словно на алтарь, вела широкая сужавшаяся лестница, огражденная той самой стеной с проступавшими на ней серыми фигурами и лицами. Несмотря на все объяснения советского экскурсовода, Ромка еще тогда почувствовал, что на этих стенах запечатлена отнюдь не летопись обороны Сталинграда, а самый что ни на есть «тот свет». И получается, что все те лица, что выглядывают в наш мир из каменного плена, все те ладони, что впиваются в камни с той стороны, служат предупреждением и назиданием живым. Трудна дорога к Матери Побед, вопят они безмолвными устами. Не все пройдут землею правды. Кто-то в ней останется навеки.

Ромка пошарил взглядом по листу, пытаясь отыскать поразившую его тогда фигуру, которую он сразу же окрестил именем горьковского филантропа Данко[205]. Что общего между неудачным подателем света человеческому стаду и как будто распятой на косом кресте фигурой с автоматом в одной руке и следом в камне вместо другой; со склоненной в скорби предвечной головой, лицом, изрезанным крупными страдальческими чертами, искривленным в гримасе отвращения ртом… и самое главное — с чудовищной дырой вместо сердца, — Ромка ни тогда, ни сейчас сказать не мог. Задержав палец на этом гордеце, стоящем чуть ниже лысого вождя, когда-то учителя и вдохновителя так называемого пролетариата, он поднял голову и вновь встретил понимающую улыбку Онилина. Учитель кивнул и бросил на стол следующий лист.

Да, это был он, самый первый защитник Родины-матери, за которым и начинался проход через царство мертвых. В скульптуре, изображавшей по пояс грозного бойца, нижней частью то ли вмурованного, то ли, наоборот, растущего из камня, как будто не было ничего особенного — вполне дежурная героика: мускулистый насупленный воин с твердым подбородком, развитой мускулатурой, с гранатой в одной и с автоматом в другой руке. Все как будто героично, но в то же время трагично. И не столько из-за каменного плена, сколько еще из-за тотального одиночества этого окруженного водой воина. Камень посредине вод. Смертник, закрывающий собой проход к Зовущей Воительнице. Сын, который не может прийти на зов. Ужас.