— Либерия Ильинична, — обратился к Синюшной голос невидимого председателя.

— Ась, — отозвалась певица свобод.

— Пришло время.

— Чего время, простите? — Обнадеженная Либерия все еще не могла прийти в себя от радости, хотя кое-что ее начинало смущать. Например, привязанная к столбу нога.

— Время прощаться, сестра.

— Ну так прощайте, — сказала Синюшная и дернула за веревку. — Крепкая, — только отвяжите вначале.

— Мессир, — напомнил свою титулатуру председатель.

— Ну, пошло же, мессир, — продолжала дерзить Либерия, — взрослые люди, а все этого Булгакова в пятой копии мусолите. Мастер-грандмастер нашелся! Фаланд-Воланд, ха-ха!

— Какой Булгаков, сестра Синюшная? — Голос председателя был спокоен, но в нем уже слышались зловещие нотки. — Я Дюма больше люблю.

— Неужели, — Либерия обернулась назад и, завидев Кадуцей Братства, заикаясь, продолжила: — Мессир? Это и есть Храам, мессир?

— Он самый, сестра.

— Я думала, все это сказки… мессир. Детей пугать. Я не хотела. Я не знала.

— Мы тоже, сестра, думали, что вы сестра, а вышло… Но у нас мало времени, сестра. Не желаете взглянуть на свою кончину и похороны перед обслуживанием?

— Отчего не взглянуть, мессир, — хохотнула Синюшная, оценив юмор председателя.

— Смотрите, сестра, — сказал председатель, и сразу же вслед за его словами на полу перед Синюшной появился ряд быстро сменяющих друг друга картинок. Кадр первый: раздетая до наряда Евы Либерия Ильинична лежит на мраморном полу рядом с бассейном. Она не двигается. К ней подходят два человека с повязками на лицах, расстилают рядом черный мешок. Грубо переворачивают, ругаются матом, обзывают тушей, памятуя вес. Еще слышно слово «докаркалась». Крупно лицо, запавший язык и закатившиеся глаза. На шее отчетливо видна красно-синяя полоса — след от шнурка. На следующем кадре у Синюшной, немало повидавшей на своем веку, вырвался сдавленный крик: еще бы — в кадре была она сама, бледно-зеленого цвета, с огромным и грубо зашитым Y-образным разрезом от лобка до плеч. Далее гроб, цветы, несколько фрагментов фальшиво-пафосных речей: эпитафия Первого Лохатого канала, где о ее кончине с притворной скорбью и затаенным облегчением сообщил сам генеральный, потом явно наигранная скорбь и плохо скрываемое презрение в «обязательно расследуем» из сжатых губ локапалы во время пресс-конференции… Потом комья земли с микшером на лица пришедших проститься: крупно — вечно вздернутый нос Чурайса, псевдосочувственные воловьи очи Минцова, сжатые губы Ковалева, телемост из Лугдунума с обвинениями в адрес мстительного Нетупа от изгнанного брата Онилина… Да вот же и он, Боренька, — сидит чуть поодаль, хоть и спрятался под маской с длинным клювом.