Каким же я был идиотом! Единственным моим оправданием можно считать то, что в те времена нигде широко не обсуждалась тема донорства органов. Считая себя посвящённым в истинную цель происходящего и зная по газетам и телевидению, какую жалкую жизнь влачат все эти девушки у себя на родине, разорённой коммунистическим режимом, я искренне полагал, что если не творю добро, то уж во всяком случае помогаю им выбрать зло меньшее, причём именно выбрать, поскольку никто никого не заставляет забираться в прицеп насильно. Наивная простота! Как при настоящем рабстве раб не должен чувствовать себя рабом, так и я не видел очевидного, предполагая, что вижу саму суть, скрытую от многих.

Обычно прицепы меня уже ждали загруженными. Чаще всего это был какой-нибудь церковный двор со ржавыми воротами, на фоне которых мой трак выглядел ниспосланным с небес. Негр или шведка занимали штурманское место с заранее подготовленными документами, и мы стартовали. Рейсы шли круглый год, и зимой, и летом. На разгрузку в пункте назначения я тоже, как правило, не оставался за ненадобностью. Поскольку моим делом (как я самонадеянно считал) было довезти груз так, чтобы даже в самой отчаянной ситуации выйти сухим из воды. Мой Мерседес выглядел обыденно невзрачно лишь со стороны. На самом же деле его ходовая часть претерпела весьма значительные изменения, и в итоге я водил настоящий гоночный болид, лишь внешне похожий на тягач. Признаюсь, несколько раз я его скоростными качествами был вынужден воспользоваться – при пересечении Австрии и на границе Венгрии и Румынии (югославские войны были в самом разгаре, поэтому приходилось делать неизбежный крюк). Тогда мой синий конь творил чудеса и на глазах изумлённой публики буквально исчезал, превращаясь в точку и оставляя не у дел удрученных полицейских. Особенно весело это смотрелось изнутри кабины на оживлённом шоссе, после чего ни у Абдирахмана, ни у Инги вопросов на тему «а этот что тут делает» не возникало. За всё время я допустил лишь одну более или менее серьёзную ошибку, за которую расплатился рассечением брови, но это пустяк, не заслуживающий даже упоминания.

Потом уже я понял, что, пересадив меня за баранку и дав золотую морковку, синьор Теста и Дон Витторио одновременно добились и надёжности важных поставок, и удаления меня от дел закулисных, которых я раньше становился невольным свидетелем. Конечно, совсем поводок не отпускали и время от времени приглашали на какие-нибудь вечеринки, особенно корпоративные, где синьор Теста выступал щедрым главой процветающей фирмы, но почти никогда – на те, где он, как я видел, оказывался среди равных, и где под шум веселья решались гораздо более серьёзные задачи. Я не был в обиде. Я чувствовал, что тайская история стала своего рода рубежом, заставившим сильных мира сего взглянуть на меня по-другому и, вероятно, почувствовать, что если мне дать шанс, моя карма заведёт меня туда, куда соваться не стоит. Эта мера прослужила несколько быстрых лет, полных банальными приключениями контрабандиста, после чего в один далеко не прекрасный день всё кончилось, и начался мой сбивчивый рассказ про сообщение на пейджер от мамы Люси.