Я, конечно, разозлился, но в конечном итоге инстанс — лишь инстанс. С моей точки зрения, это была мелочь, как если бы он отрезал у меня локон волос, чтобы носить на лацкане. Можно было бы подать на него жалобу. Но, скорее всего, я приберег бы этот случай на будущее, чтобы получить взамен услугу.

Через пять месяцев он потерял покой. Разврат и гедонизм сверстников показались ему пустыми. Он начал много читать, проводить время с учеными и мыслителями, поэтами и священниками. Их ответы его не удовлетворили. Он узнал о дальней тени конца и понял, что у них нет утешения. Они все впали в фатализм либо в слепое отрицание, и вся Протяженность, огромная, почти бесконечная, глубокие эксперименты с мышлением и биологией других, ваявших миры как произведения искусства, — все это не влияло на приближавшееся разрушение самой вселенной. Если коротко: я заразный, и он мной сильно заболел.

Через два года, тридцать восемь недель и четыре дня после того, как он поглотил мой инстанс, он пришел ко мне домой, чтобы извиниться и попросить разрешения стать частью меня. Мы с ним долго говорили тем вечером; крошечная искорка страха и ужаса обхаживала громадную массу тех же чувств. Наконец, убедившись, что он действительно этого хочет, я подключил его через ворота того инстанса, который он украл, а потом растворил его в собственных тенях. Он истаял, а я вырос.

В те времена было неслыханно, чтобы больший разум целиком поглотил меньший, пусть даже по взаимному согласию. Потом это запретили законом. От меня все отвернулись. Я ведь ем детей. Как чудовище. Как акула. Тем не менее его сознание живет во мне. Его воспоминания здесь, его реакции, его интеллект — одна десятитысячная того, что есть я. Он не жив — не более, чем твой палец жив отдельно от тебя, но он и не мертв. Во мне — он действует. Что у тебя в голове — у меня в голове — то и есть на самом деле.

Помню чувство, которое я испытал, принимая его: ошеломительную безбрежность океана, в котором он растворялся; порыв к невозможному побегу блекнет, когда он становится все меньше собой и все больше мной, а вместе мы поворачиваемся к врагу большему, чем являемся оба. В этом повороте он исчезает, и я вновь остался один.

* * *

Загрей вьется вокруг меня, пока я тружусь, лезет с непрошеными советами, ноет и щекочет мои мысли. Если я — в некотором смысле заразное состояние сознания, то Z, похоже, чесотка.

Девять часов спустя я считаю, что сделал все, что мог. Нахожу подходящее место, где каждый из множества меня может сесть, вспоминаю ненадолго фрактальную, похожую на рыбьи потроха, сетку моего физического расположения во вселенной. Если будет неладно, я не хочу потерять сознание, упасть и сломать что-нибудь. И уж точно не хочу вступить в первый контакт с миром за пределами моего мира с десятью тысячами разбитых носов в голове.