Я прикасаюсь к своей щеке, чтобы напомнить себе ее форму, и не чувствую раны. Когда наконец поднимаю взгляд, я по-прежнему в Эребе, и передо мной не один труп, и даже не девять, но целую армию уложили гнить в прахе — если здесь вообще что-то гниет. Если бы я не остановила распад внутри гроба.

Половина тел похожи на убийц, которые приходили ко мне: черви, одетые как люди. Другие — павлины. За мертвыми — ряд за рядом высятся живые, точно кукуруза в долине. А за ними — Коцит, первая река, которую мне нужно пересечь.

Коцит, имя которому Плач, лежит за последними шеренгами врагов.

— Боги состязаются, — шепчет мне в ухо Всезнайка. — Я предупреждал.

* * *

— За что? — спрашиваю я. — За что вы боретесь?

— Положение, — говорит Всезнайка.

— Положение? То есть почести? Так?

— Скорее, престолы и власти. У этой вселенной есть некая форма. Она — орудие для определенной цели. Я хочу придать ей иную форму.

— Царь Павлин. Ангра-Майнью.

— Если угодно. Я убил змея, но он не умирает.

— Значит, Загрей.

— Или другой змей. Все они на одно лицо. Как бы там ни было, сердце по-прежнему бьется.

— В смертной женщине?

— Обстоятельства не ясны.

— Не стану делать вид, будто понимаю, что это значит.

— Я тоже — потому: неясность. Боги не сдаются. Чтобы выкорчевать бога, сперва нужно вознестись самому.

— Ты бросаешь вызов Богу.

— Бог для того и существует, чтобы бросать ему вызов. Возможно, еще для того, чтобы его ели, как ты сама отлично знаешь. Чтобы быть похороненным и возродиться из земли, пещер и священных деревьев. Я не хочу, чтобы меня пожрали. Я сделаю из этой вселенной осадное оружие, чтобы штурмом взять замок следующей. Я не желаю возрождаться или пресотворяться, чтобы стать удобрением для какого-то священного древа или чтобы мое сердце проглотила какая-то очарованная овца, а потом пробудиться крестьянским богом землепашества. Мне довольно быть тем, чем я стал, и я предлагаю бороться, даже если вселенная меняется целиком. В этом мы с тобой в некотором роде союзники.

— Правда?