За шестым туром я начинаю видеть души.

Поначалу изредка: редкие явления — идут, стоят или ползут на четвереньках. Они возникают и пропадают, когда я прохожу мимо, словно их заслоняют от меня какие-то невидимые предметы. Но потом, когда я приближаюсь к сердцу Эреба, души становятся более постоянными. Я вижу выражения на их точеных лицах, читаю слова на губах в лучах антисвета. По большей части, проклятия и отчаяние. Есть несколько радостных, но мало. Я иду и вижу их все больше, пока не оказываюсь в толпе, которая раскинулась до рек. Теперь это дорога, воображаемая линия, по которой я шла: главный тракт царства мертвых. Тракт или большак — по какому меридиану тела моего сына мы идем? По морщинке на лбу? По изгибу улыбки или выступу живота? Будет сердце Эреба провалом разорванных ребер или лесом нарывов, что его погубили?

Я не готова к тому, что тени начинают двигаться и говорить. Я вглядываюсь в лицо женщины; она кажется знакомой, вроде по студенческим временам. Гадаю, она ли это, или, если провести достаточно времени среди мертвых, начнешь находить лица знакомых, даже если они не здесь. Вдруг она поворачивается и приветственно улыбается. Ее, похоже, не беспокоит то, что я близко — куда ближе, чем подошла бы к другой женщине в мире живых, если только мы не очень хорошо знаем друг друга. В следующий миг, когда сквозь ее тело проходит мужчина, я понимаю: мертвые не толкаются локтями.

— С праздником, — шепчет она.

— И тебя, — отвечаю я.

Все верно или дело в чем-то другом? Нужно ее обнять, как принято в церкви Августина, или нет?

Но у меня нет такой возможности. Она спешит вперед, секунду спустя исчезает и снова возникает где-то в шеренге. Я слышу, как она так же поздравляет сенатора, пастуха и писца, а они отвечают ей, как остальным духам, которые подходят близко. Шепот нарастает, одни и те же слова повторяются снова и снова, пока из них полностью не исчезает смысл, а затем сливаются в одно-единственное слово, произнесенное единственным ртом: безумным мертвым ртом Эреба.

Оно неприятно громкое. Час назад мне было одиноко, теперь я тоскую по тишине. Я иду пятьдесят тысяч шагов в бесконечном рокоте мертвых, а потом вижу червей.

* * *

Черви в Эребе: знакомый кошмар последних лет. Мед должен помешать им угнездиться в моем сыне. Должен сохранить его неоскверненным на сотню лет, но локоть или костяшка пальца могли выступить на поверхность в его глубоком склепе, и какая-то тварь нашла дорожку внутрь. Или понемногу сохранная жидкость истаяла, либо ее сожрали голодные мыши, а теперь эти чудовища встают из черного песка, точно первая опора круглого дома, и у каждого есть сегментный изгиб, похожий на скорпионий хвост. Секунду я это и воображаю: хвосты скорпионов, зависшие над потоком мертвых. На миг я вижу, что это мужчины, сикарии, длиннорукие, с острыми ножами; потом я вижу их лица, нечеловеческие мандибулы, и понимаю, что это черви, опарыши, рожденные мертвой плотью. Я в Эребе и должна с боем пробиться к его сердцу.