* * *

В холодной синей воде я дома. Я могу дышать. Нет причины спешить. Море — мое тело, оно тянется от моих боков и касается всего вокруг, касается рыб и млекопитающих, скал и кораблей, бьющихся сердец и заросших килей, ужасов и извержений. В полумиле отсюда спит в своей лодочке ловец крабов. На таком же расстоянии с другой стороны черепаха, и, будь я голодна, из этого самца вышло бы отличное угощение. Тысячи рыб, слишком мелких, чтобы за ними гоняться, бессчетное число людей на прибрежных отмелях. Я их чувствую как полосу неумелого бултыхания по всему боку, а потом около рта возникает чувство, которого у тебя нет: подрагивающее ощущение, которое окрашивает подвижное тело в жизнь или ее отсутствие. Оно не позволит мне гнаться за буйками сети в миле позади, спутав их с тюленями. Не позволит упустить тунца в голубых водах или дрожащего, перепуганного человека, который завис передо мной в позе поклонения.

Что за странное создание — человек под волнами. Что за диковинное, опасное путешествие — отправить туда, где не можешь дышать; безо всякой защиты плыть рядом с созданиями, способными разорвать тебя на куски; застыть в чуждой стихии над развалинами храма, опустевшего тысячу лет назад. И все это ради чего, собственно? Не ради власти, не ради богатства. И то и другое у него есть. Ради интереса? Неужели недостаточно красот и ужасов на суше?

Теплая река омывает меня, и я грежу — неподвижная, в потоке отдыхаю лишь миг, сколько бы он ни продлился, — а он смотрит на меня в ответ, крошечный и неуклюжий; только сейчас осознал, насколько абсолютна моя власть здесь, в этом мире, где находимся мы оба.

Что за мысли проносятся в его голове? Осознание смертности? Ожидаемо. И все же что-то еще, некая алчность, желание обладать мною, забрать с собой на сушу как трофей, не мертвую, но живую. Признавая мою абсолютность, он влюбился в меня. В асексуальном смысле он хочет, чтобы мое тело принадлежало ему, а его тело — мне.

Он бросает что-то в глубину. Жертвоприношение золотом и серебром.

— Скорее! — говорит Всезнайка. — Скорее!

Мое тело — лучшая мать, чем мой разум, оно устремилось следом за вертящейся в темноте искрой, оставив человека позади.

Раз, два — сделано. Поймала.

Повернуться и уронить его в реку. Его дар мне, мой — реке. Его талисман. Мой ключ.

На другом берегу Коцита, потока, именуемого Плачем, я ступаю на сухую землю и продолжаю идти. Позади, на другой стороне, тонут в песке две армии — червей и павлинов.

* * *

На равнине Эреба, в царстве Гадеса, рядом с черной и опасной рекой Стикс, я развожу костер и называю свой обед его тайным именем. Слепые окуни размером с дикого кота, с уродливыми, похожими на мастерок каменщика, головами, бьются у моих ног. Хоть и странная рыба, но хороша на вкус. И в этом пустынном, лишенном запахов месте аромат масла и специй на сковороде приятен, как теплый солнечный луч в зимней комнате. Испачкав пальцы грязью Эреба, я узнаю множество местных фактов: последней, кто толком умел готовить и прошел здесь в полном сознании, была Агата из Дельф, это было пятьсот лет назад. Она охотилась за своим мужем, но мерзавец был жив-здоров и поселился в Македонии с экзотической танцовщицей. Она приготовила воспоминание о похожей на гусыню птице, твари минувших столетий, и ею выкупила это горькое подтверждение жизни. Некоторое время спустя она фруктовым пирогом купила проход на одно из малых небес, и там ей прислуживают мужчины с руками скульпторов и развлекают беседами наяды. Не знаю, готовит ли она по сей день закуски, но все возможно.