Мед смывается, а с ним — темнота его кожи. Монеты соскальзывают с глаз, сгустки сот — с губ и щек, и я вижу — как когда-то желала с неимоверной силой — рыбью кожу лица демона, уголки губ чуть опускаются, словно он просит прощения, а затем растягиваются в привычной ухмылке.

— Так. Я не слишком поздно?

Я не могу сказать, что ты обретешь в конце.

Не сомневаюсь, что ты мог это сказать, демон. Не сомневаюсь, что это какой-то великий божественный план, некая священная необходимость. Не сомневаюсь, удел человеческий стал много лучше. Или, быть может, на небесах идет война. Мне все равно.

Будь ты проклят.

Будь ты проклят.

И будь я проклята.

Все мы прокляты.

* * *

Итак, вам, наверное, интересно, зачем вас позвали сюда сегодня вечером.

Апокатастасис

Апокатастасис

Темнота — бесконечная, богатая и густая. Инспектор вдыхает ее, но не давится, не задыхается, словно втягивает кислород с крыльев мотылька. Неужели все это было лишь галлюцинациями умирающей: неужели она лежит на дороге перед домом Дианы Хантер в тот первый день, когда ее убил бледный призрак, или тонет на Санторини среди оглушенной рыбы. Богатая музыка землетрясения играет в ней, слишком глубокая, чтобы стать звуком, и слишком ясная, чтобы оказаться воображаемой.

Может, с самого начала это и было правдой: она — сознание, спонтанно образовавшееся в пустоте и вообразившее себе мир. Вероятность этого не больше, чем то, что она продолжает существовать, или то, что она вообще существует. Во вселенной без света она никогда не узнает, как выглядит, а если она в ней — единственный объект, как определить грань между ней и внешним миром, где проходит граница кожи?

Рядом с дверью, у воды, вспыхивает спичка, и Нейт чувствует запах фосфора.

— Вам, наверное, интересно, — говорит Лённрот, — зачем вас позвали сюда сегодня вечером.

Лённрот. В промокшей насквозь одежде, но, разумеется, с сухим табаком.

— Ты, — невольно произносит Нейт.