Она по-прежнему видит в глубине остальных, Кириакоса и других, но размыто: не крупными точками, но зернисто, будто на старинной пленке, которую очень сильно увеличили. Настоящее здесь — только Лённрот.

— Ты, — повторяет она.

Лённрот согласно пожимает плечами, затем поднимает с пола мокрый сверток. Щелчок — и становится видно, что это знакомый черный пиджак, такой же мокрый, как и брюки. Лённрот надевает его с легкой поспешностью, будто стыдится неопрятности. Узкие пальцы ощупывают карманы в жутковатой симуляции банальности: очки, яички, деньги, часы. В следующий миг картина завершена, и Лённрот — мокрый до нитки, курит в Эребе — это по-прежнему Лённрот.

* * *

Нейт отвечает на взгляд:

— Вы арестованы. Опять.

Лённрот фыркает, но затем, видимо, решает, что это неудовлетворительный ответ или даже неуклюжий. Белые пальцы вздрагивают в легчайшем жесте извинения, но Нейт почему-то все равно. Глупо было это говорить здесь. Поэтому она спрашивает:

— Кто ты?

— А как ты думаешь, Мьеликки Нейт?

Она пожимает плечами:

— Я не верю, что ты из будущего — человеческий разум, подобный богу. Я этого не вижу. Было бы иначе. Зачем тогда со всем этим возиться?

Лённрот размышляет над ответом.

— От досады, вероятно. Загрей меня очень, очень разозлил.

— Смит.

Проблеск злобы при этой поправке, будто кость в ране.

— Не думаю. Или не совсем.

— И ты не Гномон.

— В самом деле?

— Тысячи и тысячи лет, тысячи тел, тысячи умов в одном, и твоя лучшая реакция на боль — месть? Как-то это… жалко.

— Скажем, я ко всему этому еще привыкаю.