Да, это было реально. Даже слишком. И вот теперь стародавняя история привела ее в это Богом забытое место, привела как пленницу. Сможет ли она выдержать? Она думала о той сбежавшей девочке, но мысли о ней приносили боль, она все длилась и длилась, пока не осталось ничего, кроме образа красивой несчастной женщины.

— Папа, мне страшно, — дрожа, произнесла Ари.

Он крепко обнял дочь.

— Знаю, дорогая. Знаю.

— И что же нам теперь делать?

— У нас не так много возможностей сделать хоть что-нибудь. Но молиться мы можем.

— Я и так все время молюсь, папа. И ты помолись за нас сейчас — и за Спенса тоже. Я думаю, он нуждаться в помощи больше, чем мы.

Глава 8

Глава 8

Спенсер держал в руке маленький факел. Пламя трепетало на мягком ночном ветерке. Он поднес факел из мягкой коры, смоченной воском, к лицу и почувствовал тепло живого огня.

Факел давал резко ограниченный небольшой круг света; за его пределами стеной стояла непроглядная ночь. Не было в вышине ни единой звезды, луны словно и не существовало никогда — сплошная непроглядная ночь. Только его слабенький факел сдерживал ее натиск, и то, что такой маленький свет защищал от тьмы, казалось чудом.

Никогда раньше Спенсу не приходилось задумываться о чуде света. И вот сейчас он дивился тому, как оно свершалось на его глазах. Даже слабенький источник света оказался сильнее могучих сил ночи. Наверное, так и должно быть.

Порыв ветра наотмашь хлестнул пламя факела. Спенс вскинул руку, чтобы оградить огонек, но поздно. Факел погас. Тьма нахлынула со всех сторон, стремясь поглотить его, словно какой-то огромный хищник. Спенсу казалось, что он слышит его торжествующий рев в предвкушении близкой победы. В самом деле, что стоило такому громадному зверю сокрушить маленького беззащитного Спенса? Он уже чувствовал удушающую черноту, стиснувшую его словно в железном кулаке.

Некий чужой разум, контролировавший тьму, сам бывший ее душой и сердцем, тянулся к нему и вот-вот готов был схватить. Спенс отшатнулся от смертельно опасного прикосновения, словно от скользкой рептилии, но успел оценить мощь хаоса, стоящего за ним. Что он перед ним? Ничтожество. А что надо этому зловещему исполину? Убить. И не только его, Спенса, но вообще всех, в ком еще остается хоть малейший проблеск света.

Спенс невольно издал мучительный крик, полный безысходности. В этом крике слились все несправедливости, испытанные им в жизни, разочарование и безнадежность — сумма всех его самых глубоких страхов и неудач.

Крик истаял во тьме, наползавшей на него, проникавшей в него, становящейся его частью, все растущей и растущей. Но отдаленным уголком сознания, еще свободным от тьмы, Спенс понимал, что и отчаяние, и ненависть, и все другие черные безымянные страхи порождены не им, хотя он и держал их в самой глубине своего существа; нет, они принадлежали все той же тьме, были ее частью, рождены ей. Они долго стремились выйти наружу, чтобы погасить его искру, частичку света, принадлежавшую ему и только ему.