И вот они готовы вырваться, усилить тьму, породившую их. Наверное, это конец; они победят.

Сопротивление Спенса ослабевало, вытекало из него, словно вода из треснувшего кувшина. Тьма одолеет, и тогда наступит чудовищное безумие, самое полное, какое только можно представить. Погаснуть, как его несчастный факел, казалось ему последней, несправедливостью. Зачем бороться? За что? За обладание крошечным отблеском света, о котором он никогда не просил и которого не искал?

Откуда-то из самой глубины его существа вырвался еще один крик: «Нет!» Что-то в нем бросало вызов подступающему концу. Но крик замер во тьме.

А затем пришел звук, пронзивший его ледяным кинжалом — смех! Жестокий смех, исходящий из самого сердца тьмы.

Этот дерзкий смех раздавил его. Спенс понял, что его последние мысли будут о бессмысленно растраченной жизни.

— Господи! — Спенс заплакал. — Спаси меня!

Дрожь пробежала по всему существу тьмы, как будто ей нанесли неожиданную рану. А затем единственный луч света, тоньше волоса, прорезал тьму и замерцал перед ним. Спенс протянул руку к свету и почувствовал, как внутри него рождается музыка. Свет был живым, в нем было столько жизни, сколько не было смерти во всей тьме. Он обладал силой, стократно превосходящей силу тьмы, и эта сила влилась в искру Спенса, наполнив его новым сиянием.

Голос из света заговорил с ним.

— Зачем ты проводишь свою жизнь во тьме? — спросили его.

Спенс не мог ответить. Он не мог говорить.

— Выходи на свет, — продолжал Голос, — и ты найдешь то, что ищешь.

Спенс взглянул на сияющую нить света и высоко над собой услышал страшный рвущийся звук, как будто само небо разрывалось пополам. Он зажал руками уши, пытаясь спасти их от оглушительного треска.

Во тьме появилась трещина. Из нее струился свет. На мгновение Спенсу показалось, что он заключен внутри огромного яйца, и сквозь трещину в скорлупе вливается свет из большего внешнего мира.

Сквозь треск он услышал яростный вопль тьмы, разрываемой на части и сжигаемой светом. Свет обрушился на Спенса. Он подставил ему лицо.

С ужасающим грохотом тьма обрушилась и отхлынула, свет же наоборот вспыхнул ярче десяти тысяч солнц. Его сила и живая энергия проникли внутрь Спенса, покалывая каждую пору, каждый квадратный сантиметр его кожи. Свет наконец проник в него, растворяя плоть и кости, выжигая из души остатки тьмы. Он ощущал его как огонь, уничтожающий все нечистое, накопившееся за жизнь, пожирающий клочки тьмы, таившиеся глубоко в его сущности, очищающий каждый атом его существа.

И пришел момент, когда Спенс осознал, что он и Свет — едины, он сам превращался в живой луч света. И он рос, расширялся, становился бескрайним, не знавшим ни начала, ни конца. Но тот Свет, истинный, живой Свет, который сотворил с ним это чудо, все еще где-то безмерно далеко перед ним, могущественный, спасительный Свет…