Прежде начала времен был Дал Эльна. После окончания времен останется Дал Эльна. Вскоре время прекратится, раздвинутся завесы нашего разума, и мы увидим Дал Эльну. Всё живое узнает Дал Эльну, ибо Он един во множестве.

Кир опустил руки и предложил чашу каждому из сидящих рядом. Спенс протянул руку и взял немного тонкой субстанции. В руке у него оказалась длинная полоска, отливающая розовым в свете костра.

Кир последним взял немного и отставил чашу в сторону.

— Вкусить эссил — значит смешать души, узнать другого, как самого себя. Поэтому да не будет есть тот, кто не любит ближнего.

Спенс осмотрел сидящих. Раньше он даже в мыслях не проговаривал таких слов. Конечно, он любил Аджани и Гиту. Они рисковали жизнями, но последовали за ним, чтобы помочь, за это он и любил их. У него не было друзей, которым он доверял бы больше.

Кир ждал, давая возможность каждому обдумать его слова и принять решение, а затем, видя, что все единодушны, сказал:

— Вкусите сладость вашей любви друг к другу. Во множестве да будет Один.

Кир поднес полоску к губам, и остальные последовали его примеру, в их глазах играли блики от костра.

Спенс почувствовал, как эссил тает на языке; внезапно его рот наполнился самым сладостным веществом, какое он только мог вообразить, — сладостью, не поддающейся простому описанию. Этот вкус не был приторным, он не вызывал тошноты излишней сладостью, он просто подавлял и растворял в себе все остальные чувства.

Он сглотнул и почувствовал, как растекающееся тепло проходит по его желудку, отзываясь покалыванием в конечностях. Его окатила волной близость, теплота, которую он никогда раньше не испытывал. Он посмотрел на Аджани, и стройный индиец, казалось, засиял, его лицо светилось каким-то неуловимым светом.

Он взглянул на Гиту и увидел, что на его круглом лице сияет широкая улыбка настоящего счастья. Две большие слезы медленно скатились по щекам Спенса, когда он переводил взгляд с одного на другого из сидящих возле костра.

Сердце набухло внутри, того и гляди — разорвется. Он в одну минуту стал выше самого себя, обрел благородство и верность, о которых даже не слыхивал раньше. И не видя, он знал, что и его лицо сияет добротой и состраданием.

В этом была не только его заслуга. Он ощущал, что дивные изменения — не только его заслуга, в них приняли участие и другие. Их сердца и души действительно смешались, как редкие и драгоценные масла, одно увеличивало ценность другого, но ничего не теряло в собственной ценности.

Спенс свободно читал в душах друзей, он знал каждого, как самого себя, видел все их слабости и недостатки, но любил их, прощал их, как прощал самого себя.