– Вы волновались?

– Да, – сказал Максим Сергеевич. – Случись что, и это мне объясняться перед твоим отцом.

Мои руки были липкие от розового сока, и вообще мне хотелось помыться, но в то же время я боялся оставить Фиру одну.

Вдруг моему товарищу станет плохо!

Моему бледному товарищу!

Так мы просидели с ней почти до самого рассвета, зевали, мало что говорили, совсем не смеялись и очень устали. Максим Сергеевич нас не выгонял, он так и стоял у двери, будто сторожил нас. Только когда Фира уснула, мы с ребятами вернулись в палату.

Боря, Володя и Андрюша легли спать, не помывшись, что я очень осуждаю, я же пошел в душевую.

Долго и ожесточенно я тер себя бруском земляничного мыла. Обычно мне становится веселее, когда я чистый. Кажется, будто так я справляюсь со своей несовершенной природой, становлюсь лучше, чем я в естественном смысле есть. Но тут я мылся долго, под горячей водой смылил добрую часть бруска.

А все-таки мне было грустно за Фиру.

И в то же время обидно из-за Бори.

И очень хорошо вспоминались горячие губы Вали и ее прозрачные глаза.

И то, что Маргарита в своем белом платье так красиво танцевала с Володей.

Впечатлений накопилось слишком много. А когда я вернулся в палату, оказалось, Андрюша еще не спит. Он смотрел в потолок, плотно покрытый синеватым утренним отсветом, и держал руки за головой. Так часто рисуют мечтательных мальчишек в книжках.

– Привет, – сказал я.

– Доброе утро, – сказал Андрюша. – Хотя я еще не ложился. Девочка Диана зовет меня гулять.

– Ты ее забавно назвал. Ты пойдешь?

– Не знаю, – сказал Андрюша, посмотрел на меня, слабо улыбнулся и добавил:

– Я же такое чудовище.

– Не говори так, – сказал я.

– Не буду, – согласился Андрюша.