Я не понимал, сколько вот так бестолково маюсь, делаю шаг, снова шаг, отступаю, не понимаю, что происходит, ничего не чувствую.

Я старался сохранять присутствие духа, однако какая-то часть меня будто бы отчаянно звала на помощь, желая ощутить хоть что-то.

Я падал, но не чувствовал самого падения, а когда меня поднимали, я не чувствовал прикосновений, только изменение положения тела в пространстве. И тогда эта маленькая, беззащитная часть меня начинала паниковать еще сильнее.

Я почти мог услышать ее голос, потому что я не слышал ничего другого.

А потом в моем мире что-то появилось. Нечто живое и знакомое так долго.

Я не знаю, как это объяснить, человеческий язык, как мне кажется, пока недостаточно приспособлен для описания подобных вещей. Наверное, в червивые времена были свои, особенные слова или выражения, но их я не знаю.

Я не видел его. Не слышал. Не чувствовал. Не ощущал запах.

Но он был рядом со мной, был, и это мне стало понятно, однако не на рациональном уровне: я ничем не мог подкрепить свои подозрения.

И на то, что называют интуицией, это тоже не было похоже – интуиция зарождается внутри, а его присутствие я воспринимал как бы извне.

Я знал, что он крутится вокруг меня, то там, то здесь, знал, что ему смешно.

Я знал о нем все.

Наверное, я не смогу объяснить правильно, и мои попытки обречены на провал. Но я скажу так: он словно сам был чувством, и у этого чувства было имя – Боря.

Я не угадал, нет, я знал. Я знал, как знает о приближении самолета радар.

У радара нет никаких чувств, присущих живому существу.

Но у него есть чувствительность, и у меня была эта чувствительность.

В конце концов я поймал его. Я не ощущал прикосновений, собственной хватки, но я ощутил его: секундное беспокойство, потом ему снова стало весело, потом короткое торжество – его очередь, он всем покажет.

Я сказал:

– Боря!

Но не услышал собственного голоса и не почувствовал движения воздуха во рту.

И все равно я уже знал, что в пустоте не один.