Белая падает замертво, а коричневую терзает удушье. Не успевает она и вякнуть, как ветер – не ветер – подхватывает ее и начинает лупить о камни, пока лупить становится нечего.

Соголон хватают за шею пять каменных рук и бросают вниз – высоченный белый истукан, который при этом рассыпается. В памяти мелькает та белая глиняная девочка в плавучем городе. Некто бесформенный заимствует форму камня в облике долговязого истукана. Соголон стремглав катится, пока что-то не прерывает ее падение. Нога того охристого с пальцами-бритвами.

– А я считала тебя семилеткой, – коснеющим языком выговаривает Соголон.

По его лицу расползается злобная ухмылка; палец на руке становится всё длиннее. Следом торопливо толкается на руках пухляк, а с ним возникший из воздуха долговязый и дитя тьмы, сигающее с камня на камень. Чуть дальше красно-синяя девочка с языком ящерицы бросает на белую груду мертвую монахиню. Пухляк хихикает, спрашивая, видали ли они, на что способна эта вот.

– Эта вот особенная. Почти такая же, как мы.

– Таких, как мы, нигде нет, – самодовольно бросает тощий.

– Ладно, хватит, – обрывает охристый, собираясь рубить и кромсать.

Всё происходит как-то само собой и очень быстро. В ту секунду, когда Соголон оглядывает всех своим красным глазом, приток ярости в ней вытесняет страх. Ветер пробегает по коже живой рябью – сейчас она это чувствует особенно остро, – а оба глаза туманятся багровой дымкой.

– Что она делает? Эй, какого…

Одиннадцать

Одиннадцать

Чувствуется, как темнота своей толщей сминает ей лицо. Темень сжимает ноги, корчится в ущелинах живота, льнет к рукам, скрещенным на груди в позе покойника. Как будто она мертва. Никто не говорил ей, что смерть – это просто темнота, тяжесть и ожидание, но втроем они сдавливают ей голову, и правую ногу тянет куда-то не туда. Она не может вспомнить, что было до темноты – только то, что сейчас; а сейчас темно, ровно и безбрежно. У темноты есть запах, как от огня, кустарника, червей, грязи и дерьма, а еще вкус, вливающийся в рот, – вкус камня и тех же червей, грязи, дерьма. Глаза открываться не могут – не могут, и всё, а рот не может закрыться. Он чем-то набит. Руки не в силах пошевелиться, а ноги – где у нее левая нога? От правой приходит боль, потому что она согнута не в ту сторону. «Выбирайся, девочка, выбирайся отсюда, как там тебя по имени, – давай, давай, давай».

Превозмогая тяжесть, она двигает руками и сжимает в ладонях комья грязи, когтит и подгребает их к себе, пока руки не вытягиваются, и тогда грязь падает, заполняя мелкие пустоты. Тогда она принимается царапать, лягаться и сплевывать грязь, и опять царапает, лягается и плюется, пока тело не начинает движение вверх – где карабканьем, где ползком, иногда оскальзываясь вбок. Грязь размазывается по груди, какие-то камни царапают и кусают ноги и бедра. И всё равно она упрямо вгрызается когтями и скребется, взбираясь всё выше, а вокруг струями и комьями опадает грязь, пока правая рука невзначай не хватает сгусток ветра. Затем левая, а затем уже обе вытаскивают ее из земли, и голова девушки высовывается на воздух, который бьет по ней так, что чуть не сшибает обратно в яму, из которой она выбралась. От грязи, застрявшей внизу горла, она надсадно кашляет, в содроганиях от нахлынувшего ужаса, и взахлеб, судорожно дышит. Вылезая из грязи, Соголон плачет, но тут хилое желтушное солнце пробивает затуманенность глаз, и от увиденного плач обрывается.